Цена (не) её отражения - Тория Кардело

Роман бросился на него. Это было так глупо, безрассудно, без шансов против пятерых. Но он не мог стоять и слушать. Они окружили его, начали толкать, бить — не сильно, с издёвкой, словно кошка играла с мышью перед смертью.

— Эй, вы! Что здесь происходит? — внезапно прозвучал низкий, хриплый взрослый голос. Седеющий мужчина в рабочей куртке подходил от остановки.

— Пацаны, я спрашиваю — что здесь происходит?

Макс выпрямился, попытался придать своему лицу невинное выражение:

— Да ничего, дядь. Просто разговариваем с другом.

— С другом? — усмехнулся мужчина. — Что-то не похоже. А ну, разошлись.

— Это не ваше дело, — попытался огрызнуться Макс, но мужчина сделал шаг вперёд, и его взгляд заставил всех напрячься.

— Я сказал — разошлись. Иначе сейчас же вызываю полицию. Телефон у меня в кармане, и я не шучу.

Они переглянулись и неохотно отступили. Макс бросил на Романа взгляд, полный ненависти:

— Мы ещё встретимся, урод. И мамаше твоей привет передай.

Мужчина проводил их взглядом, затем повернулся к Роману:

— Ты как, цел?

Роман кивнул, не в силах произнести ни слова.

— Беги домой. И если эти придурки будут доставать — не молчи. Скажи родителям, учителям. Понял?

Он снова кивнул, но внутри всё равно звенел горький смех. Сказать родителям, учителям… Как будто это что-то изменит. Как будто это не сделает всё только хуже.

Мужчина посмотрел на него ещё секунду, затем махнул рукой и направился к остановке. А Роман побежал домой — прочь от школы, которая теперь казалась не местом учёбы, а полем боя. И он знал — это только начало войны.

* * *

Запах блинчиков с корицей ударил в нос, едва Роман переступил порог квартиры. Мамины блинчики — тонкие, кружевные, с золотистыми краями и нежной сердцевиной, политые малиновым вареньем. Раньше один этот аромат мог исправить любой плохой день.

Но не сегодня.

Он скинул ботинки, бросил рюкзак у двери и прошёл на кухню. Мама стояла у плиты в своём любимом домашнем платье цвета морской волны, с высоким хвостом на затылке. Она собирала волосы, показывая, что принимает свою специфическую внешность, а не закрывается от мира.

«Нечего прятаться», — говорила она.

Сегодня у неё был выходной. В обычные дни она удалённо работала корректором в маленьком издательстве. Идеальная работа для человека, который избегает общения с людьми. Всегда дома, наедине с текстами и ошибками.

— Ромочка, ты уже вернулся? — она повернулась к нему, и свет из окна упал на её лицо, выхватив рельеф шрамов. — А я тут твои любимые блинчики пеку. Сегодня у меня выходной, решила…

Она замолчала, только увидев его. Шрамы — неровные, красноватые полосы, особенно заметные на левой щеке и шее — натянулись от беспокойства. Правый глаз, слегка затронутый ожогом, прищурился сильнее обычного.

— Что случилось, родной? На тебе лица нет! И щека… это синяк?

Она подошла к нему с тарелкой дымящихся блинчиков.

— Кто это сделал? — её голос дрогнул от едва сдерживаемых эмоций. Она поставила тарелку на стол, осторожно коснулась его лица. Её руки остались нежными, несмотря на шрамы. От них пахло малиной и тестом.

— Ромочка, малыш, — прошептала она, чуть не плача. — Кто тебя так?

Внутри всё закипело. Роман никогда не срывался на маме. Всегда был спокойным, сдержанным. «Ты мой маленький рыцарь», — говорила она, когда он защищал её от косых взглядов на улице.

Но сегодня что-то сломалось.

— Какого черта ты пришла в школу? — выпалил он. — Зачем?

Она отшатнулась, пораженная внезапной атакой.

— Что? Я приходила к твоему классному руководителю, чтобы…

— Тебя все видели! — перебил Роман, не в силах сдерживаться. — Все мои одноклассники! И теперь они… они…

Слова застряли в горле. Как объяснить, что с ним сделали? Как передать то унижение, ту боль?

— Ромочка, — мама поставила тарелку на стол и положила руки ему на плечи, — если кто-то смеётся над моим лицом или говорит гадости — это их проблема, не моя. И не твоя. Мы ничего не можем с этим поделать.

— Нет! — он отстранился. — Это твоя проблема! И моя! Они пытались затолкать меня головой в унитаз! Они хотели избить меня! И это только начало! Они теперь не отстанут!

Мама побледнела. Даже шрамы на её лице, обычно розоватые и выпуклые, будто потускнели.

— Ромочка, милый, мы поговорим с директором, мы…

— Мы — ничего! — он почти кричал. — Ты должна была сгореть в том пожаре! Тогда бы я… тогда бы…

Роман осёкся, увидев её глаза. В них обнажилась такая боль, такое потрясение, что внутри всё оборвалось.

Звон разбивающейся посуды. Тарелка с блинчиками упала на пол, разлетелась на осколки. Малиновое варенье, похожее на кровь, растеклось по кафельному полу. Блинчики рассыпались, превратившись в бесформенную массу, смешанную с осколками фарфора.

Они стояли и смотрели на это — разбитая тарелка, разрушенные блинчики. И что-то ещё, невидимое, но ощутимое, разбилось между ними.

— Прости, — прошептал Роман, но мама словно не слышала. Она опустилась на колени и начала собирать осколки дрожащими руками. Тихо, без крика, без слёз. И это было хуже всего.

Он остался один на кухне. Среди фрагментов маминой любимой тарелки и блинчиков с малиной.

* * *

Сон пришел не сразу. Роман долго ворочался, сжимаясь от боли и стыда. Синяки на теле — ничто по сравнению с пустотой внутри.

А потом он оказался там.

Похожий зал он видел в детстве, после пожара. Но теперь помещение выглядело огромным, бесконечным. Потолок терялся высоко во тьме. Стены, казалось, раздвигались с каждым шагом.

А ещё всюду пылал огонь. Языки пламени лизали стены, обвивали колонны, танцевали на полу. Странно, но Роман не чувствовал жара: огонь выглядел призрачным, нереальным.

В воздухе пахло дымом, гарью и чем-то сладким, напоминающим аромат восточных благовоний; отовсюду доносились голоса. Шепот, смех, насмешки. Макс и его компания — их слова сливались в единый хор.

«Урод… мамаша-уродина… никчемный… музыкант недоделанный… Ноктюрн…»

Голоса окружали его, преследовали, отражались от стен, множились эхом.

Роман закрыл уши руками, но слова остались внутри его головы.

«Трус… слабак… не смог защитить даже себя… куда тебе защищать мать…»

Огонь подбирался всё ближе. Самый сильный его страх — снова оказаться в огне. Снова всё потерять.

«Лучше бы ты сгорел сам…»

На этот раз голос был другим. Женским, знакомым. Мамин?

Роман повернулся, ища источник звука. И в этот момент огонь расступился, образуя дорожку.

По ней шла высокая, стройная незнакомка в платье цвета ночного неба, усыпанном серебряными звездами; черные