Цена (не) её отражения - Тория Кардело

И Аля поняла, что он лжет, но эта ложь была такой светлой, такой теплой, что она просто улыбнулась и прижалась к нему еще ближе, делясь своим теплом.

Слова застыли на губах, но всё равно сорвались — тихие, почти неслышные, как шелест осенних листьев под ногами:

— А ты правда всё помнишь? Всё-всё?

Аля заметила, как дрогнула вена на его виске — единственный признак волнения.

— Всё-всё, — от нежности в его голосе у Али затрепетало сердце. — Каждое слово. Каждый жест. Каждое прикосновение.

Внизу под мостом тёмная вода напоминала расплавленное зеркало — искажённое, мутное, но всё ещё отражающее блики фонарей и силуэты их фигур. Аля невольно отвела взгляд от воды — даже такие отражения вызывали дрожь.

— А ты… — она помедлила, собирая слова в предложение, как разбросанные осколки стекла, боясь порезаться об острые края, — ты сразу понял, что во сне той… красавицей… была я?

Вопрос уколол изнутри. Ненавистная тревога снова поднялась из глубины, зашептала привычные слова:

«Зачем спрашиваешь? Ты же знаешь ответ. Твоё настоящее лицо отталкивает. Всегда отталкивало».

Эти мысли — как старые шрамы, которые начинают ныть при смене погоды, напомнили о былых ранах.

Роман повернулся к ней, и в его глазах отразились огни набережной.

— Сразу, — просто ответил он. — Я же сновидец.

Сновидец. Тот, кто способен во сне путешествовать по мирам снов и помнить всё. Абсолютно всё.

— И тебе… — голос предательски дрогнул, слова колючками застряли в горле. — Тебе не противна моя настоящая… внешность?

Роман посмотрел на неё долго, изучающе. Без отвращения, но и без лжи. Его взгляд словно видел сквозь кожу — прямо в душу. В полумраке его глаза выглядели почти чёрными, но Аля знала, что они небесно-синие.

— Реальное всегда лучше воображаемого, — произнёс он наконец. — Настоящее невозможно подделать.

Он поднял руку — медленно, словно опасаясь спугнуть — и осторожно коснулся её волос. Крепче прижался к ней дрожащим телом. Аля едва не вздрогнула от этого прикосновения.

— Живая Аля гораздо лучше, — добавил он, и его холодные пальцы невесомо скользнули по прядям её непослушных волос. — Забавно, что твои веснушки напоминают созвездия с Ткани Снов…

Что-то сжалось в груди Али. Радость? Страх? Надежда? Дыхание перехватило, и она отстранилась из его объятий, боясь поверить в реальность происходящего.

— Но почему ты избегал меня здесь? — вопрос вышел слишком прямолинейным, почти обвиняющим. — Раньше? До… до моста?

Роман убрал руку, и Але сразу стало холоднее, словно он забрал с собой часть тепла.

— В последнее время я постоянно уходил от реального мира, — голос Романа прозвучал глуше, словно признание давалось ему с трудом. — Ткань Снов… она затягивает. Там всё идеально. Всё подстраивается под твои желания. Я избегал реальных людей, потому что они… непредсказуемы. Ненадёжны.

Он сделал паузу, и Аля услышала, как где-то вдалеке проехала машина, разбрызгивая лужи. Этот звук — такой обыденный, такой реальный — заземлил их разговор, вернул из фантазий в мир асфальта, фонарей и дождливых вечеров.

— А после встречи с тобой там, на Ткани Снов… — он наконец повернулся к ней, и в его глазах отразилась глубинная боль, — я испугался, что мы вместе можем сильнее увязнуть в иллюзии.

— И что изменилось?

— Полина, — произнёс он мрачно. — После того, что случилось с ней… Я понял, что не хочу быть следующим. Не хочу, чтобы ты стала следующей. Я хочу бороться с Тканью Снов, а не подчиняться ей.

Искренность этого признания отразилась в напряжённом изгибе его плеч, в сжатых губах, в решительном взгляде. Роман, стоящий перед ней сейчас, соединил в себе черты холодного старшеклассника и тёплого, понимающего Ноктюрна.

— И… — он запнулся, — я хочу помочь тебе.

Она сделала шаг навстречу и вновь позволила себе положить голову ему на плечо. Сквозь ткань пиджака Аля почувствовала биение его сердца — быстрое, взволнованное, как и её собственное.

— Мы теперь будем вместе? — прошептала она, и в её голосе прозвучала надежда. — Здесь? В реальности?

Хотелось сохранить этот момент в памяти навсегда: мост, река, огни, и они вдвоём, настоящие в этом непридуманном мире.

Но Романа напрягся. Его дыхание изменилось — стало глубже, тяжелее. Аля подняла голову и заметила, как его глаза потемнели.

— Сначала ты должна узнать кое-что обо мне, — его голос прозвучал глухо, почти чуждо. — Возможно, после этого ты меня возненавидишь.

Холод пробежал по спине, и дело не в осеннем ветре. В его взгляде отразилась тьма и боль, которую она раньше не замечала.

Которая отличала холодного Романа от нежного Ноктюрна.

* * *

Как вам глава? Изменилось ли впечатление о Романе? Будут ли они с Алей вместе?

Глава 17. Исповедь Ноктюрна

Роман

Запах. Первое, что ворвалось в сознание Ромы — резкий, едкий запах горящей проводки. Он вцепился в нос невидимыми когтями, проник в горло, разбудил его и сменился тревожным треском.

Глазам предстала темнота, озаряемая неестественным, пляшущим светом. Не солнце. Не луна. Огонь.

Семилетний Рома резко сел на кровати, и мир вокруг него содрогнулся от ужаса. В углу комнаты, там, где стоял книжный шкаф с игрушками, бесновались языки пламени. Они облизывали плюшевого медведя, пожирали коробку с конструктором, подбирались к полке с нотными тетрадями.

«Мои ноты! Мои песни!»

Рома закашлялся. Резко, надрывно, до боли в горле. В глазах защипало.

— Мама! — крик вырвался из пересохшего горла. — Папа!

Огонь перепрыгнул с книжной полки на занавески, вцепился в них жадной хваткой, и комната вспыхнула новым, ослепительным светом.

Огонь подбирался к кровати. Рома чувствовал его горячее дыхание на своих ногах, видел, как пламя пожирает тетрадь с его первыми, неуклюжими нотными записями. Эту тетрадь папа купил ему, когда заметил, что сын пытается сочинять мелодии.

«Папа не услышит мои новые песни. Никогда не услышит».

Странная, совсем не детская мысль мелькнула в голове, пока он сжимался в комок, пытаясь отодвинуться от подступающего жара.

— Мама! — собственный крик уже больше напоминал хриплый, сдавленный шепот.

Комната превратилась в размытое пятно оранжевого и черного. Дым заполнял легкие, заставляя тело содрогаться в мучительном кашле.

«Здесь никого нет. Я один. И огонь».

И в этот момент дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В клубах дыма возник силуэт. Женский. Родной.

— Рома! — голос матери, искаженный ужасом, пробился сквозь треск пламени.

Он увидел её — растрепанные тёмные волосы были наспех собраны в хвост, в широко распахнутых голубых глаз плясали отражения огня, а тонкие руки тянулись к нему.

«Красивая. Мама