Убей любимых - Л. Э. Харпер

То есть попыталась оборвать. Я еще не совсем умерла.

Даже пожелай я вернуться обратно, я не знаю, как. Я не вижу отсюда выхода. Сколько бы я ни пыталась очнуться, я в ловушке. Запертая внутри своего гибнущего мозга, измученная затянувшимся лихорадочным сном, вынужденная смотреть, как неуклонно надвигается мрак смерти.

Я призраком брожу по Мидгарду в больничной сорочке, переступая деревянными босыми ногами. Чувства начинают пропадать – телесные ощущения первыми. Я больше не страдаю от боли в кровоточащих руках, тошноты и пульсирующего головокружения. Но не могу ощутить и свежий летний ветерок, нагретые солнцем камни под ступнями и легкое скольжение шелка по коже.

– Неважно, – бормочу я. – Все это не настоящее.

Однако напоминает о настоящем. О том, по чему я скучаю. Обрывки воспоминаний мельтешат у меня в мозгу, пока я плетусь, будто зомби, вниз по улице, ведущей в восточную часть города.

Тротуары Нью-Йорка. Пляж Кони-Айленд. Горячее какао, пушистые пледы и дурацкие фильмы по пятницам. Большой Каньон. Маленькие моменты торжества, когда я разжимала руки и делала что-то смелое.

Тупая боль разгорается в дыре у меня в груди по мере того, как ко мне возвращаются частицы забытой реальности. Я испускаю безрадостный вздох. Все, что я отвергала, считая скучным и обыденным, манит меня, как никогда прежде. Сладкая песнь повседневности пробирается в мое сердце.

Почему я тоскую об этом теперь, когда оно больше не достижимо? Все это не имело значения. Ничто не имело значения. Ни Земля – ни в итоге Солера. Не было ничего особенного в моем мире.

«Кроме того, что он для меня значил».

Слезы застилают мне глаза. Теперь я наконец понимаю. Урок усвоен.

Поздно, слишком поздно.

Жители Мидгарда бессмысленно бродят по улицам, лишившись целей и направлений. Я миную сильфов и гномов, нереид и ифритов, големов и эльфов. В их взглядах погасли искры жизни. Они знают, что близится конец, но не могут в полной мере осознать, что это означает. Если бы могли, то были бы в ужасе. Боролись бы, как все живые существа борются за жизнь.

– Простите меня, – шепчу я, неуклюже обходя кучку людей. Они меня не узнают. Они глазеют на тени, запрокинув головы к небу. Они будут наблюдать собственное исчезновение, сидя в первом ряду.

Сам Мидгард, как и его обитатели, и пылающие небеса, расходится по швам. По некогда безупречным стенам небоскребов бегут огромные разломы. Мощеные улицы трескаются, бездонные провалы появляются там, где я только что прошла.

Диковинные растения, высаженные вдоль улицы, вянут у меня на глазах. Зеленые папоротники чернеют. Сухие пальмовые ветви несутся по тротуарам, как перекати-поле.

Я вяло иду на восток, стена становится выше. Я наконец добираюсь до ворот. Дозорных нет, между тяжелыми створами сияет полоска света. Каменная плита подается у меня под рукой, скрежещет о брусчатку. Оставив город позади, я приближаюсь к утесам.

Мидгардские горы резко выделяются на фоне исчерченных мраком небес – последняя преграда между мной и смертью. Драконы, видимые потому, что их блестящая чешуя вспыхивает в красной вышине лучами маяка, сидят на далеких вершинах. Стражи, оберегающие от неминуемого.

Теперь я понимаю, почему они не сражались. Драконы заклинают силу, равную и противоположную силе Залора. И потому никогда не выступят против него. Уничтожив его, они уничтожат себя. Вот какова страшная тайна.

Подходящая метафора для моей ситуации – возможно, слишком прямолинейная на вкус читателей. Заурядная и низкопробная. Не видать мне премии «Небьюла».

Я испускаю протяжный страдальческий вздох. Все это настолько бессмысленно.

И все же… они прекрасны, эти далекие создания.

На Земле драконов не было, но я вдруг понимаю, что скучаю по жалким подобиям и заменителям, которыми обзаводилась. По коллекционным фигуркам. Светящимся украшениям к Хэллоуину. Заказному рисунку с Цендрионом. По своим книгам.

– Тоже пришла встретить конец?

Голос выбивает меня из задумчивости. Словно мысль о нем пробудила его к существованию – а так оно, вполне возможно, и было, – появляется Цендрион; он приближается ко мне с севера, шагая по краю известняковых утесов.

Мой любимый персонаж. Олицетворение тьмы. Не жестокого, злобного мрака Залора, а более мягкой тьмы. Призрак того, чем я могла бы стать, если бы не поддалась тьме внутри себя.

– Прости меня, – снова говорю я. – За недавнее. За все.

Мое извинение кажется пластырем на отрубленной конечности.

Цендрион подходит ко мне. Мы одновременно оборачиваемся к востоку. Сияющие рубиновые лучи, пробиваясь между черными лентами, расписывают нас странными тенями. Я медленно вдыхаю и выдыхаю. Мое обоняние уже сдалось смерти. Я больше не могу насладиться живыми запахами реки, ароматом перистой сосны в горном ветре и легким привкусом магии в воздухе.

Новые воспоминания накатывают волной, чтобы меня помучить. Я почти помню, как пахнет земля после грозы. Цветущие по весне гиацинты. Свежескошенная летняя трава. Пряная еда, аромат которой плавал по моей многоэтажке, – пусть ее готовили не для меня, но я знала, что где-то кому-то достанется горячий сытный ужин, и это дарило ощущение странного заемного уюта. Там было ради чего жить.

Но стоит ли ко всему этому возвращаться, если это означает и возвращение к сокрушительным провалам, постоянной боли и неутолимому одиночеству?

– И прости за то, что я сделала с тобой. – Я клонюсь вбок, опираясь на крепкое туловище Цендриона. Я уже не чувствую гладкость его чешуи на коже и давление от самого касания. Видение тем сильнее похоже на обычный сон, чем дальше я ускользаю от жизни. – Я заставляла тебя страдать – в книгах, я имею в виду. Я сделала так, чтобы Залор отравил твою магию. Ты утратил душу из-за меня.

– Ты не виновата.

– Думаю, еще как. – Если все это творится у меня в голове, моя вина неоспорима. В невероятном же случае, если Солера настоящая… все еще хуже. Залор сам это сказал: я повлияла на историю. Моя тьма помогла разрушить этот мир.

– Я не сожалею о том, что со мной случилось, – говорит Цендрион.

– А я сожалею. У тебя было столько возможностей. Были долгие годы впереди. Я сломала твое будущее. Украла его. – Я не чувствую жжения в глазах и слез, оставляющих дорожки на щеках, но, когда моргаю, вижу водянистую пелену. Это плач по тому, чего никогда не было… и теперь никогда не будет. – И зачем? – рычу я. – Почему?

– Потому что реальность мрачна, – легко отзывается Цендрион. – Иногда она одолевает лучших из нас, даже самых сильных. Душа хрупка, а тело тем более. Реальность вынуждает чем-то жертвовать. Лекарства