Убей любимых - Л. Э. Харпер

– Не знаю. – Я не чувствую рыданий, подступающих к горлу, но слышу глухую скорбь в своем голосе. – Но хотела бы этого не делать.

Зачем я послушалась, когда мир сказал мне убить любимых?

«А что еще мне оставалось?»

Могла ли я вальсировать по жизни, гоняясь за порхающими мечтами, будто за бабочками на лугу? Нелепая мысль. Как бы я платила за съемное жилье, покупала капусту, обреченную гнить, и ходила на терапию, на которую так и не пошла и в которой так явно нуждалась?

Странно, что люди могли создать общество каким угодно, но решили построить свою империю на груде мертвых мечтаний. Украденных у отбросов вроде меня – людей, по несчастливой случайности родившихся для того, чтобы застрять в шестернях отлаженного механизма страдания.

Я покаянно склоняю голову.

– Все это моя вина.

– Неправда.

Убежденность, даже горячность в голосе Цендриона что-то во мне пробуждает – что-то, как мне казалось, давно почившее. Я вскидываю голову и смотрю на него.

– Это вина Залора, – продолжает он. – В этом его главная сила: он лжет своим жертвам. Искажает реальность. Пятнает истину своей тьмой, настраивая людей против самих себя. Помни, что как ты влияла на него, так и он влиял на тебя.

Я киваю, провожая затуманенным взглядом отряд летящих на юг драконов, спасающихся от неизбежного. Мудрость Цендриона сглаживает отколотый кусок моей души, провернувшийся острием внутрь и раздирающий мне сердце.

– Ты однажды сказала мне, что я больше, чем моя тьма, – говорит Цендрион. – Это справедливо для всех.

– Даже для меня? – Ненавижу неуверенную дрожь в своем голосе.

– Особенно для тебя. Пока ты помнишь, кто ты, что ты любишь и за что сражаешься, тьме не победить.

По спине у меня бегут мурашки. В голове разносятся слова, сказанные Валеном в наш первый день вместе: «Бессчетные параллельные вселенные сосуществуют в квантово-магической суперпозиции, все – отличные друг от друга, потому что люди в них принимают разные решения».

По ходу сна я мельком видела возможные пути развития моей жизни. Видела себя издающейся писательницей, успешной, всемирно известной. Выбрав смерть, я уничтожила ту вселенную.

– Надо было бороться.

Ради Эрика и Линдси. Ради своих родителей. Ради агента, и редактора, и издателя, которых я могла встретить завтра, или на другой день, или на следующий за ним, если бы продолжила двигаться.

– Так давай бороться сейчас, – говорит Цендрион. Поводит крыльями, слегка взмахивает ими, выдавая предвкушение.

Я выставляю подрагивающую руку. Он выгибает шею изящной дугой и касается носом моей ладони. Обхватив его морду руками, я прижимаю к груди его голову.

Вспоминаю прикосновения. Вспоминаю, как обнимала друзей. Гладила собак. Вспоминаю, как впивалась в кожу грубая кора, пока я лезла на дерево. Как я сидела в тихой библиотеке с мягкой от времени книгой, впитывая окружающую безмятежность.

– Прости меня, добрый друг, – шепчу я, – но мы не победим в Войне Теней.

– Да, полагаю, не победим.

Я вздрагиваю. Цендрион – измученная душа, но он никогда не был пораженцем. Эта роль принадлежала мне.

– Не обязательно побеждать, просто сражайся, – продолжает он негромко. – Нет никакого безусловного завершения. Каждый день приносит новую битву. В иные дни ты проигрываешь – такова природа войны. Такова природа тьмы.

Я закусываю губу, чтобы унять дрожь, и киваю.

– Но каждый день нужно стараться побеждать. И я клянусь, автор, в некоторые дни ты будешь побеждать.

В моем теле гудят отголоски ощущений. Я вспоминаю знаменательный день в восьмом классе, когда обошла одноклассников в гонке. Награду за короткометражку, снятую в колледже. Путешествие к берегу горного озера с лучшими школьными друзьями, с которыми мы плескались на мелководье и хохотали, танцуя под безмятежным летним солнцем. Дни, когда жизнь дарила мне подарки безвозмездно.

– Война будет бушевать, – говорит Цендрион, – но твой конец не предопределен.

– Да, – соглашаюсь я набирающим силу голосом. Потерявшись в темноте, я потеряла из виду истину. Пока я жива, я способна все изменить.

Это сон, и я знаю его наизусть. А когда я осознаю это, я могу им управлять.

Я отстраняюсь от Цендриона, чтобы взглянуть ему в глаза.

– Частица Лорда Теней живет в тебе. Ты заклинаешь силу Залора. В теории, ты должен быть способен на все, что может он.

Дракон приподнимает надбровье.

– В теории, да. Я никогда не изучал предел возможностей этих сил из страха перед тем, что они могут совершить.

– Что, если… – Я колеблюсь, не зная толком, гениальна моя свежая идея или безумна. Учитывая мой послужной список, вероятно, второе. – Что, если попробовать воскрешение?

Цендрион прижимает уши к голове и хмурится.

– Вышибать клин клином? Создавать ряды тенечудищ?

– Только одно, – шепчу я. – И, возможно, если я тебе помогу, она вовсе и не будет тенечудищем.

Выражение морды дракона смягчается, когда к нему приходит понимание. Он поводит крыловыми суставами, расправляя плечи.

– Полагаю, мы ничего не теряем.

– И многое обретаем, – добавляю я.

Не зная, с чего начать, но трепеща от энергии, которой не чувствовала годами, я вытягиваю руки. Цендрион садится на задние лапы и поднимает передние, повторяя мой жест. Взгляд у него расфокусируется, когда он сосредотачивается, сгибая пальцы, так что когти блестят в кроваво-красных лучах.

«Прошу. – Я закрываю глаза и взываю ко всем возможным богам, сосредоточившись на том, чего желаю всей душой. – Пусть все получится».

Сквозь мои закрытые веки сочится свечение. Хотя мое тело ничего не чувствует, я слышу приглушенный вой ветра и гром. Что-то происходит, что-то грандиозное.

Решившись подглядеть, я резко выдыхаю.

От лап Цендриона и от моих ладоней тянутся сияющие нити, кромешно-черные у него и ярко-белые у меня. Потоки сталкиваются и сливаются в пустоте между нами, кружась и сплетаясь воедино. Они ткут полотно, создают шедевр.

От нашего творения исходит свет, словно мы питаем энергией невидимую призму. Наша работа порождает радугу, омывая утесы и пронзая небеса восхитительными цветами. Глухой рев чистой силы становится громче, давит на меня почти физическим ощущением. Яркость резко растет, мне приходится зажмуриться. Потом свет тускнеет, и становится тихо.

– Цендрион? – говорит прерывистый, но восхитительно знакомый голос.

Сердце у меня подпрыгивает, и я открываю глаза.

Рекса стоит передо мной, целая и невредимая. Смотрит на свои когтистые руки, вертя ими перед собой, и похлопывает себя по чешуйчатому телу, будто чтобы убедиться в собственной реальности.

Реальность – такое размытое понятие. Я сияю, пока она вертится на месте, изучая свой естественный облик. Янтарный взгляд, искрящийся жизнью, впивается в меня.

– Ты! – выдыхает она. –