Сердце и надежда - Александра Бэнкс

— Ты в порядке, братец? — спрашивает Хаддо.

Блядь. Мало того что чувствую себя самым несчастным придурком в мире, так ещё и вернулся в роль младшего бесполезного брата.

Да чтоб всё это пропало.

— Нормально, — бурчу, раскладывая приборы, пока Адди выравнивает скатерть.

— Улыбнись, Ридси, — говорит она. — Всё не так уж и плохо.

— Это тебе легко говорить, Адди.

— Эй, можешь взять пиво? — просит Хадсон, заглядывая под стол. Чего он там ищет, поломано что-то?

— Ладно. Тебе тоже, Адди?

— Нет, только вам двоим.

Я возвращаюсь в дом, надеясь, что хотя бы на пару минут удастся уклониться от всех этих любящих парочек. Дверь за мной с грохотом захлопывается, и я направляюсь по коридору.

— Попробуй-ка вот это, — доносится из кухни голос мамы. Видимо, кто-то там получает кусочек её очередного волшебного рецепта.

— Мммм, — раздаётся знакомый до боли голос, и по моим венам проносится ток. Я замираю в коридоре, вне поля зрения. Не может быть.

— Тебе понравилось? Я тут пробую новый рецепт, — говорит мама.

— Он потрясающий, — отвечает Руби, и сердце моё просто падает в живот.

Я закрываю глаза и прислоняюсь к стене, слушаю.

— Очень рада, что тебе понравилось. Может, возьмём его в меню для кейтеринга на нашем новом проекте?

— У него есть мой голос, Лу, — мягко отвечает она.

Мои пальцы зарываются в волосы.

— Прекрасно! Так хорошо, что ты вернулась, дорогая. Мы скучали. Очень скучали, милая.

Я сглатываю, лёгкие горят.

Руби вернулась. И никто мне не сказал?

— Спасибо, что приняли меня обратно. Быть здесь, с вами и Гарри — это было единственное место, где я могла хоть как-то разобраться в себе. Вы... — её голос срывается.

Наверняка мама обняла её. Потому что дальше Руби говорит уже приглушённо. Потом слышен всхлип — мама её отпустила.

— Скажи, Лу, что мне делать? Он когда-нибудь простит меня?

— Ох, милая, это тебе надо спрашивать у Рида.

Я отталкиваюсь от стены и, весь как в тумане, выхожу через сетчатую дверь обратно во двор. Она вернулась. Вернулась к маме, чтобы привести мысли в порядок. Чтобы найти поддержку, которая ей нужна. И часть меня гордится, что наша семья смогла стать этим местом для неё. А другая часть — убита тем, что она не пришла домой. Ко мне.

— Рид?

Я оборачиваюсь.

Гарри стоит с охапкой пива и бутылкой виски, на которую вверх дном надет стакан.

Я подхожу и забираю у него бутылки.

— Хочешь поговорить, сынок?

Я открываю рот, чтобы ответить, и снова его закрываю, когда хлопает задняя дверь.

Мама.

Когда она подходит ко мне, она берёт моё лицо в ладони, как в детстве.

— Кто-то ждёт тебя внутри.

Её улыбка — это чистая, безграничная радость.

Я не могу пошевелиться.

Я должен пошевелиться.

Руби ждёт.

Она просила дать ей пространство. И если ей было нужно, чтобы Луиза Роулинс помогла ей спланировать и прожить следующий этап жизни, то я рад, что у неё была моя мама. Вдохнув поглубже, я отталкиваю дверцу и вхожу в дом. Кухня пуста. Обеденный стол тоже.

— Рид?

Я оборачиваюсь на звук её голоса. Она стоит у потрескивающего камина. Волны её волос обрамляют лицо, на ней тёмные джинсы и бордовая рубашка в клетку с закатанными рукавами. Нижнюю губу она закусывает, глядя прямо на меня.

— Привет, красавица, — выдыхаю я, сердце гремит, как подкова по камню.

Её лицо расплывается в улыбке, и она прижимает ладонь к губам, будто сдерживая рыдания. Я перепрыгиваю через диван и уже через секунду держу её на своих бёдрах. Её ладони на моём лице, губы впиваются в мои. Запах клубники окутывает нас. Она приоткрывает губы, и я захватываю её целиком, жадно, всем собой. Пальцы проникают в мои волосы, и она откидывает мою голову назад, дыхание рвётся из груди.

— Господи, как же я скучала, родной, — шепчет она.

Я смеюсь, сердце так сжалось, что кажется, лопнет. Но смотрю ей в глаза и тихо спрашиваю:

— Ты точно уверена, Руби?

Она кивает. Большие пальцы медленно скользят по моей щеке.

— Я вернулась в Нью-Йорк, и всё там показалось чужим. Каждое правило, по которому я жила, больше не подходит. А потом я нашла одну вещь... ну, точнее, напоминание... и поняла, что у меня уже было то, чего я хотела больше всего.

— И что же это?

— Когда мне было десять, я написала, что моя мечта — это дом, в котором я буду чувствовать себя на своём месте. И люди, которые любят меня без условий. Я знаю, это звучит...

— Нет, это звучит идеально, — перебиваю я.

Её лицо озаряется светом, она прикусывает губу, и последний остаток здравого смысла уносится куда-то далеко. Мой член напрягает джинсы до предела.

— Что мы теперь будем делать, малышка? — шепчу я хрипло.

— Ну... я вообще-то готовила обед для любви всей своей жизни, — улыбается она. Это самая красивая улыбка, которую я когда-либо видел.

Я сглатываю рыдание, которое едва не вырывается наружу.

— Прости, что уехала, — шепчет Руби.

— Не извиняйся за то, что заботилась о себе, Рубс. Никогда.

— Только если ты пообещаешь делать то же самое. Ладно?

— Договорились. Голодная?

— Немного, но...

— Но что, детка?

— Рид, я больше не хочу притворяться.

Я замираю, ошарашенный. Глаза мои распахнуты. Я вглядываюсь в её прекрасные карие глаза, ища хоть тень иронии, хоть намёк на шутку.

Но нет. Ни малейшего.

Глава 34 Руби

Я жду возле Heritage Inn, меряя шагами тротуар, как одержимая. Юрист семьи сказал, что лучше оставить всё как есть. Но я не могу. Ставки слишком высоки, чтобы позволить судьбе решиться в зале суда, где всё зависит от случайного настроения судьи. И иметь врагов в маленьком городе — не та жизнь, о которой я мечтала.

Особенно, если эти враги — женщины. Это задевает меня до глубины души. Мы ведь, как ни крути, должны держаться вместе, а не цепляться друг к другу, как уличные кошки, и уж тем более не из-за мужиков. Так что я собираюсь всё исправить. По-рубиевски. Можно сказать, я немного раньше начала проникаться рождественским духом.

Дверь распахивается, и две девушки выходят на полуденное солнце. По их оживлённому разговору и тому, как они перебрасывают сумки с плеча на плечо, я понимаю — это обеденный перерыв. Я подхожу к ним, сердце гремит, нервы натянуты до предела.

— Девочки? — говорю я с самой лучшей улыбкой, теребя в