Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

будете?

Я посмотрела в окно.

Снег уже начинал темнеть к вечеру, и башни дворца стояли в бело-синем сумраке, как кости старого зверя.

— Нет.

— Потому что он сорвет встречу?

— Потому что он войдет туда как король.

А мне нужен не сорванный заговор, а трещина в ее лице.

— Тогда кто с вами?

— Никто.

Ты будешь снаружи, далеко.

Торвальд — у нижнего выхода.

Эдит — на замках музыкальной галереи.

Если я не выйду через полчаса, тогда уже поднимайте бурю.

— Хорошо.

Она ушла быстро, без ненужных уточнений.

Я переоделась сама.

Не в темное.

Слишком ожидаемо.

И не в белое.

Слишком заметно.

Матово-серое платье без украшений, мягкий плащ, волосы убраны так, чтобы не зацепиться за старый камень или дверные швы. Корону я не сняла — не могла, да и не хотела. Но поверх накинула тонкую сетку, чтобы смягчить блеск металла в полумраке.

Когда идешь смотреть, как падает чужая маска, лучше самой быть ближе к тени.

Старая музыкальная галерея оправдала название только в одном: когда-то здесь действительно, наверное, было красиво.

Теперь — длинный полутемный проход над внутренним мостом, узкие окна, закрытые плотным зимним стеклом, потрескавшаяся лепнина, редкие ниши и одна боковая решетка, через которую открывался прямой вид на малую приемную гостиную западного крыла.

Я пришла заранее.

Села в глубокую тень у стены.

Подождала.

Через несколько минут в гостиной зажегся мягкий свет. Потом появилась Силья — маленькая, сухая, с ловкими руками и тем самым лицом женщин-служебниц, которые умеют быть незаметными ровно до тех пор, пока не понимаешь, сколько именно всего они видят и запоминают. Она поправила свечи, поставила вино, еще раз проверила ставни и ушла через боковую дверь.

Потом пришла Эйлера.

Одна.

Светлое платье, но на этот раз без придворной мягкости. Более темный оттенок, тяжелее ткань, волосы собраны выше, жестче. Она не выглядела женщиной, ждущей вечернего покоя.

Скорее — человеком, который заранее знает, что разговор будет неприятным и не хочет позволить себе ни одного лишнего жеста.

Я наблюдала молча.

Эйлера подошла к столу, не села. Налила вина. Сделала один глоток. Поставила бокал. Потом подошла к окну, посмотрела на мост — туда, где под темным стеклом была я.

Не увидела.

Но что-то почувствовала.

Я заметила по тому, как на секунду замерли ее плечи.

Потом дверь открылась снова.

Вошел не мужчина.

Женщина.

Лет пятидесяти.

Высокая.

С идеально гладкой осанкой.

В темной одежде без единого лишнего украшения.

Лицо почти незапоминающееся с первого взгляда — и именно оттого опасное. Такие лица носят те, кто слишком долго учился быть функцией, а не человеком.

И запах.

Даже сквозь расстояние и стекло я будто вспомнила слова из письма:

мята и чистое белье

Меня передернуло.

Она вошла без поклона.

И Эйлера не возмутилась.

Вот оно.

Не служанка.

Не просто старшая по лекарствам.

Не кто-то ниже.

Равная по опасности.

Или почти.

— Ты задержалась, — сказала Эйлера.

Голос у нее был не мягкий.

Резкий.

Почти злой.

Хорошо.

Очень хорошо.

Уже интереснее.

— Меня не так легко пропускают по крылу, как раньше, — ответила женщина.

— После твоих недавних ошибок у нас везде стало больше глаз.

Недавних ошибок.

Я напряглась, вслушиваясь.

Эйлера резко обернулась.

— Моих?

Это ты обещала, что настой сработает и она проспит до утра.

Настой.

Вот и первая трещина.

Я почти не дышала.

Женщина подошла к столу. Не села. Положила на стол перчатки.

— Настой был точным.

Проблема в том, что ты слишком рано послала людей в ее покои.

А еще в том, что король начал чувствовать ее лучше, чем нам нужно.

У меня по позвоночнику пошел холод.

Не просто слухи.

Не просто игра.

Эйлера знала.

О связке?

О моем отклике?

Хотя бы частично — да.

Эйлера сжала бокал.

— Ты уверяла, что после стольких лет корона окончательно выела из нее все опасное.

— Я говорила: выела достаточно, чтобы она не добралась сама до старых оснований.

Я не рассчитывала, что дом начнет отвечать ей так быстро.

И уж точно не рассчитывала на мальчишеский приступ верности у Хедрина.

Мальчишеский.

У Хедрина.

Вот это уже почти наслаждение.

— Значит, ты тоже не все контролируешь, — сказала Эйлера.

— Никто уже не контролирует все, — сухо ответила женщина. — Именно поэтому я здесь.

Она налила себе вина.

Не спросив.

Не играя в любезность.

Я всматривалась в нее, пытаясь вспомнить, где могла видеть раньше.

И вдруг поняла.

Не лицо.

Походка.

Она двигалась так же бесшумно, как фигура на лестнице северной башни в ту ночь.

Не Астрид.

Другая.

Но из той же породы женщин, которым дворец слишком долго служит тайными проходами.

— Кто ты такая, — прошептала я себе под нос, уже зная, что скоро услышу.

И услышала.

Эйлера поставила бокал слишком резко.

— Ты обещала мне не это, Ревна.

Ревна.

Имя легло в меня, как ключ в замок.

Ревна.

Не Ровена.

Не мертвая камеристка.

Другая.

Живая.

Та, что пахнет мятой и чистым бельем.

Та, что, видимо, стоит на стыке лекарств, тканей и старой системы.

Очень хорошо.

Ревна не изменилась в лице.

— Я обещала тебе путь наверх, — сказала она. — А не легкую прогулку.

Королева должна была треснуть раньше.

Король — остыть надежнее.

Ребенок в пепле — не вернуться.

Пока все шло правильно.

Ребенок в пепле.

Господи.

У меня руки стали ледяными.

Но Эйлера была уже слишком зла, чтобы осторожничать.

— Все шло правильно, пока ты не решила играть и со мной так же, как когда-то с ней! — выплюнула она.

— Не смей смотреть на меня так, будто я твоя следующая пешка.

Я не для того столько лет поднималась к нему, чтобы теперь, когда трон почти открывается, ты вдруг начала снова прятать часть игры.

Вот.

Вот оно.

Маска не просто треснула.

Она слетела.

Эйлера знала.

Слишком много знала.

Не все, но