Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

class="p1">Без остатка.

— Хорошо, — сказала я.

— Хорошо?

— Да.

Потому что если раньше у меня еще оставались какие-то сантименты к масштабу этого зла, то теперь их нет.

Раз ее называли так, значит, те, кто держал маршрут, давно уже не люди в обычном смысле.

С ними можно не церемониться.

Он смотрел внимательно.

— Ты меня сейчас пугаешь или предупреждаешь?

— Выбирай более приятную для самолюбия формулировку.

Он почти улыбнулся.

Почти.

И именно в этот момент из бокового коридора вышли Морвейн и Каэл.

Вот так.

Одновременно.

Слишком много для одного узкого пространства:

я,

дракон,

женщина из западного крыла, недавно ушедшая,

пепельный союзник,

и полдюжины внимательных глаз по галерее.

Прекрасно.

Лучше не придумаешь.

Каэл остановился, увидев нас.

Поклонился сначала мне, потом королю.

Без лишней суеты.

И именно это, разумеется, сделало все только хуже.

Потому что я увидела, как дракон заметил не поклон.

А то, как Каэл сначала посмотрел на меня.

Не долго.

Не дерзко.

Но достаточно, чтобы старая связка внутри моего дома снова шевельнулась.

Да.

Ревность теперь уже не предчувствие.

Реальность.

Очень тихая.

Очень опасная.

И очень неудобная для расследования.

— Ваше величество, — сказал Каэл мне. — Морвейн передала, что вы захотите увидеть карту пепельных маршрутов до вечера.

— Захочу.

— Я подготовлю.

Дракон молчал.

И от этого становилось только хуже.

Потому что его молчание в такие секунды — это не пустота. Это слишком много слов, которые он не собирается дарить толпе.

Я посмотрела на Морвейн.

Она, разумеется, все видела.

И, разумеется, была достаточно умна, чтобы не иметь на лице ни одной лишней эмоции.

— Тогда до вечера, — сказала я Каэлу.

Он поклонился еще раз и ушел с Морвейн.

Дракон проводил его взглядом.

Медленно.

Очень нехорошо.

Потом повернулся ко мне.

— Он слишком быстро входит в твой внутренний круг.

Я приподняла брови.

— Ты сейчас как король говоришь или как мужчина?

— А это уже невозможно разделить.

Честно.

И поэтому снова хуже всего.

Я посмотрела в заснеженные окна галереи.

— Тогда привыкай.

Потому что пока ты был якорем старой лжи, я жила в клетке из вашей системы.

А теперь, когда мне нужны дороги наружу, они будут вести через тех, кто не вырос внутри твоего двора.

— И тебе это нравится.

Я медленно повернулась к нему.

— Нет.

Мне нравится только одно: когда рядом наконец появляются люди, от которых правда движется вперед, а не ходит кругами вокруг моей шеи.

Он выдержал взгляд.

Но в лице оставалась та самая жесткая тень, которой раньше я не видела так ясно.

Не злость.

Не обида.

Нежелание уступать пространство рядом со мной чему-то новому.

Плохо.

Очень плохо.

Потому что теперь это уже может мешать делу.

А значит, однажды мне придется выбирать не только между ложью и правдой,

но и между старым якорем и новым вектором.

И я пока не знала, что опаснее.

Глава 26. Маска соперницы падает

Ошибка Эйлеры случилась не сразу.

И именно поэтому она оказалась такой ценной.

Люди вроде нее редко роняют маску в открытый огонь. Не потому, что умнее всех остальных — хотя и это тоже. А потому, что их сила держится именно на безупречной дозировке. Полшага мягкости. Полвзгляда сочувствия. Капля яда не в бокале, а в тоне. Такие женщины опасны не тогда, когда кричат. А когда даже собственное предательство умеют подать как заботу.

Но у любого, кто долго живет в роли, однажды наступает момент, когда давление становится слишком большим.

И тогда маска не падает красиво.

Она дает трещину.

После утренней галереи и слов о “белой прибыли” я уже чувствовала: Эйлера напряжена сильнее, чем хочет показать. Двор перестраивался слишком быстро. Каэл вошел в игру не как случайный чужак, а как носитель новой дороги. Слуги начали менять язык. Ранвик исчез. Хедрин сидел под замком. И главное — я больше не реагировала на Эйлеру как на главный центр боли.

А для таких женщин это почти оскорбление.

Быть опасной любовницей — одно.

Быть смещенной на второй план более древней и более страшной правдой — совсем другое.

К вечеру Морвейн принесла мне еще два отчета.

Первый — по людям Эйлеры. Ничего удивительного: нервозность, закрытые разговоры, попытки перепроверить доступы к западному крылу, одна горничная дважды спускалась к лекарским кладовым без внятного повода.

Второй — куда интереснее:

Леди Эйлера запросила у кухонь ледяное вино для личного ужина в западном крыле и приказала никого не беспокоить.

Но через Силью отдельно потребовала подготовить также малую приемную гостиную с видом на внутренний мост.

Официально — для “спокойного вечера в одиночестве”.

Я прочитала дважды.

Потом подняла глаза на Морвейн.

— В одиночестве?

— Да.

— И при этом — гостиная на мост, а не ее спальня?

— Да.

— И ледяное вино, которое она обычно не пьет?

— Да.

Очень хорошо.

Ложь любит мелкие неудобства. Именно в них она и выдает себя чаще всего.

— Кто идет к ней? — спросила я.

— Пока не знаем.

Но западное крыло с полудня проверяет боковой проход через старую музыкальную галерею.

Обычно им не пользуются.

Я медленно улыбнулась.

— Значит, у нас сегодня частная встреча.

Без гербов.

Без расписания.

И, скорее всего, без лишних свидетелей.

Морвейн кивнула.

— Думаете, это не любовник?

— Нет.

Любовники не требуют от лекарских слуг заранее проверять тишину на мосту.

И не пьют ледяное вино, когда хотят согреться чужим телом.

Морвейн позволила себе едва заметный, ледяной намек на улыбку.

— Тогда кто?

Я взяла со стола тонкий нож для писем и медленно провела пальцем по рукояти.

— Кто-то, кому она больше не может доверять через записки.

Или кто-то, кому нужно сказать вслух, что ситуация вышла из-под контроля.

— Хотите подслушать?

— Нет, — сказала я. — Хочу поймать момент, когда она перестанет играть.

Морвейн помолчала.

Потом спросила:

— Короля посвящать