Осенняя ведьма. Выжить в тёмной академии! - Инна Владимировна Дворцова

Чем не вызов?

Жаль только, что ничего не получилось. Сын не поддержал с самого начала. Девчонки Тумановы ускользнули от меня.

Союзники оказались слабаками. Ректор Арчаков — трус и из страха стал помогать мне. Боуи творила что хотела, знала паршивка, что мне не найти никого лучше неё в зельеварении. Влезла в постель Демьяна, приехала в Лавенгуш. Но это и к лучшему. Вот только я не люблю, когда люди выходят из-под контроля.

Если бы она сама сварила зелье, а не перепоручает студентам, то план сработал бы. Но эта глупая курица сорвала мне ритуал. Зелья не было и всё вышло из-под контроля.

Так, тщательно спланированный план полетел в тартарары. А я теперь лежу как овощ, и пощады мне ждать неоткуда.

Император не простит. Лучшее, на что я могу надеяться, это каторга. Худшее ― плаха.

Жаль, что план не удалось исполнить. Сам Велес был бы у меня на посылках. Самые смелые планы рушатся из-за маленького камешка.

Глава 77

Велесова ночь выдалась особенно тихой и холодной. Первый снег ещё не выпал, но воздух уже пах зимой. Морозной свежестью, которая проникала даже сквозь толстые стены академии. Словно сам «Лавенгуш» затаил дыхание после всего, что произошло у алтаря.

Мы едва успели отмыться от пепла и крови, когда Демьян объявил, что Бал Предков состоится, чтобы не привлекать внимания тех, кто не знал о почти удавшемся жертвоприношении в подвале академии.

«Мёртвые уже достаточно сегодня гуляли, — сказал он нам взволнованно. — Пусть живые хоть немного порадуются».

И мы радовались. Потому что после такого хотелось жить. Танцевать. Дышать.

Актовый зал преобразился до неузнаваемости. Вместо привычных хрустальных люстр под потолком парили сотни светящихся тыкв — вырезанных в виде гротескных лиц, добродушных улыбок и замысловатых узоров. Между ними плыли серебристые фонари, оставляя за собой искрящиеся следы. По стенам вились живые осенние лианы с золотыми и багровыми листьями, которые шуршали при каждом дуновении ветра. В углах зала стояли котлы с тлеющими углями, откуда поднимался дым с запахом корицы, дымного ладана и спелых яблок.

На столах — традиционные угощения этой ночи: блины, печёные яблоки с мёдом, ржаной хлеб, тыквенные пироги и вино, подогретое с пряностями.

Я стояла у колонны в платье цвета осенних листьев. Шёлк струился по фигуре, подчёркивая изгибы. Сердце всё ещё трепетало от воспоминаний о подвале, но здесь, наверху, всё казалось сном. После всего пережитого сегодня мне казалось, что я вот-вот проснусь. Что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ты дрожишь, — тихо сказал Алексей, подходя сзади и осторожно обнимая меня за талию. Его руки были тёплыми и надёжными.

Я повернулась к нему и невольно улыбнулась. Он был в парадном мундире тёмно-синего цвета, с серебряной цепью на груди и знаком отличия за сегодняшнюю битву. Волосы зачёсаны назад, на щеке — едва заметный шрам от магического удара. Он выглядел… непривычно взрослым. И очень красивым. Моим.

— Просто… не верится, что мы здесь, — честно ответила я. — Что мы вообще живы. Что папа…

Голос сорвался. Алексей притянул меня ближе, его дыхание коснулось моей щеки.

— Я знаю, — прошептал он мне в волосы. — Но это правда. Всё закончилось хорошо. Давай просто наслаждаться.

Он взял меня за руку и мягко поцеловал костяшки пальцев.

— Тогда давай танцевать, — улыбнулась я ему. — Пока есть возможность. Пока мы все здесь.

Мы вышли в центр зала, когда заиграла медленная, чуть грустная мелодия — старинная баллада о любви, пережившей смерть. Скрипки пели так пронзительно, что сердце сжималось. И тут я увидела их.

Моих родителей.

Они стояли в глубине зала, возле колоны, держась за руки так крепко, словно боялись, что если отпустят — всё окажется сном. Отец был в чёрном парадном мундире с серебряными знаками отличия. Мама в нежно-зелёном платье, которое подчёркивало её всё ещё тонкую талию, с жемчужным ожерельем на шее, тем самым, что отец подарил ей на помолвку.

Они смотрели друг на друга так, будто вокруг никого не было. Будто не было разлуки, боли и лжи.

Я не слышала, что произнёс отец, только мама всхлипнула и кивнула, не в силах говорить. Отец медленно поднял её руку к губам, поцеловал запястье, там, где бился пульс, и вывел её в круг.

Они танцевали молча. Но в каждом их движении было столько нежности, столько невысказанных слов и слёз, что у меня перехватило горло. Мама положила голову ему на плечо, закрыла глаза, и я увидела, как по её щеке катится слеза. Отец прижался щекой к её виску и что-то зашептал, что-то настолько интимное, что мне стало стыдно подслушивать.

Я помнила, как мама плакала ночами после его «смерти». Как она сидела у окна и смотрела на дорогу, будто ждала, что он вернётся. А потом появился Полозов, и она стала другой — холодной, отстранённой, словно часть её умерла вместе с отцом.

А теперь… теперь она снова была живой.

Я вытерла слезинку и отвернулась, давая им побыть вдвоём хотя бы в танце.

Рядом с нами уже кружились другие пары.

Мила и Демьян танцевали чуть в стороне. Они почти не двигались. Просто медленно покачивались в объятиях, прижавшись друг к другу. Мила улыбалась, закрыв глаза, а Демьян смотрел на неё так, словно она была единственным светом в этом мире. Демьян наклонился и поцеловал её волосы долго, нежно.

Чуть в стороне от сестры и бывшего сводного брата я заметила Стеллу. Она танцевала с высоким, темноволосым студентом, кажется, с пятого курса. Он вёл её уверенно, а она выглядела неожиданно… мягкой. Без привычной надменности. Я порадовалась за подругу.

Дарина, конечно же, не могла усидеть на месте. Она порхала между Святом и Тимофеем, и оба парня явно соперничали за её внимание.

Свят только что закончил очередной танец с ней. Вёл с волчьей грацией, кружил так, что её юбки взлетали облаком. Он наклонился к самому уху:

— Знаешь, у оборотней есть традиция — в Велесову ночь мы выбираем пару на всю зиму.

Дарина рассмеялась, запрокинув голову:

— И много у тебя было зимних пар, волчонок?

— Ни одной, — серьёзно ответил он. — Я ждал особенную.

Но не успел он выслушать ответ, как Тимофей уже забрал Дарину на следующий танец. Он танцевал более сдержанно, классически, но держал её так бережно, словно она была из хрусталя.