На изломе - Миа Шеридан

совсем. Что она точно знала, так это то, что они были реальны, даже если сейчас она не могла их увидеть. Они существовали, и были здесь, вокруг неё. Если бы Эмброуз не прошёл курс терапии, эти «числа» или что бы они собой ни представляли, были бы сейчас совсем другими. Его жизнь была бы иной, как и жизнь многих других сломленных людей. Включая её саму и ребёнка, которого они зачали, но о котором она ему пока не сказала. Леннон знала, что их ребенок растёт внутри неё, хотя ещё не делала тест. Хотя доктор Суитон сделал ей тест на беременность в рамках протокола перед введением галлюциногенов, и тогда результат оказался отрицательным. Но было ещё слишком рано, и всё же она знала, что была беременна.

Леннон повернулась и посмотрела на него. Слёзы жгли ей глаза, когда она поднесла руку к его щеке и провела большим пальцем по его скуле. Он выглядел таким неуверенным, таким ранимым, и она поняла, что любит его. Возможно, для этого тоже было ещё слишком рано. Но как это могло быть неправдой, когда она чувствовала это каждой клеточкой своего тела? Она знала. И, возможно, знала уже давно.

Эмброуз закрыл глаза, прижавшись к её ладони и уткнувшись в неё носом. Она вспомнила, как ходила на кладбище через несколько дней после того, как они переспали. Она знала об этом уже тогда, и поэтому пошла к Таннеру, чтобы извиниться за то, что уже чувствовала внутри, за душу, которая говорила с её собственной. Признать, пусть даже в глубине души, что она уже нашла человека, с которым готова жить дальше. Но Таннер не нуждалась в извинениях. Она сама искала прощения.

Леннон наклонилась и нежно поцеловала Эмброуза, а он вздохнул и ответил на её поцелуй.

На этот раз они вместе направились в спальню, и когда он вошёл в её тело, их взгляды встретились. И они соединились всеми способами, которыми только могут соединиться два человека.

Она приняла его не только в своё тело, но и в своё сердце, полностью, без чувства вины или отговорок. Ей был дан второй шанс, и ей хотелось плакать от благодарности и от осознания того, что в мире существуют все виды любви. Любовь юная и любовь более зрелая. Любовь до боли и любовь, преодолевающая душевную боль.

Мужчина склонился над ней, его прекрасные глаза, обращённые вниз, наполнились страстью и любовью. И если она не была уверена в этом раньше, то теперь уверилась, что не откажет миру в новых людях, подобных Эмброузу, людях, запертых в человеческих оболочках и молящих о том, чтобы их освободили.

После он притянул её к себе, медленно проведя ладонью по её руке, и они лежали так несколько мгновений. Леннон отодвинулась и стала изучать его, поражённая его выражением лица. Он выглядел таким уязвимым, и она всё ещё была сбита с толку тем фактом, что человек с таким прошлым мог позволить этим эмоциям так ярко проявиться на своём лице. Как будто он не знал, что люди проявляют такую нежность. И, конечно, у него это получалось, что ещё больше внушало благоговение.

Эмброуз счастливо вздохнул, и взгляд его прекрасных, пронзающих душу глаз, скользнул по её лицу.

— Ты чувствуешься как белая голубка и вафли, — сказал он.

Она рассмеялась.

— Белая голубка и вафли? Хм. — Она задумалась. — Мирно и сладко?

Эмброуз повернулся, сцепив пальцы за головой на подушке.

— Однажды мой дед уехал на неделю. Это была лучшая неделя моего детства. Я даже не помню, куда он уехал. Но бабушка отвезла меня в город, и мы позавтракали в «Денни». Я заказал вафли. Я никогда раньше не пробовал вафли и сироп. Я облизал свою тарелку, а бабушка засмеялась. Я никогда раньше не видел, чтобы она смеялась. — Даже со стороны Леннон видела, как его глаза слегка затуманились, когда он перевёл взгляд со стены на потолок, явно представляя себе те вафли и тот момент счастья. — Я подумал, что если деда вообще бы не было, то жизнь всегда могла бы быть такой. Я понял, как живут другие люди. И это было больно, но тогда я впервые почувствовал надежду. — Он повернулся к ней, и она снова увидела искренность в его глазах. — Ты чувствуешься также. Как покой, сладость и надежда.

О, боже.

Леннон была тронута и польщена, и у неё перехватило горло от переполнявших её эмоций, которые нахлынули, когда он описывал единственное хорошее воспоминание из своего детства, наполненного тьмой и отчаянием.

Эмброуз снова повернулся к ней и наклонился.

— И мне хочется вылизать «свою тарелку дочиста», — сказал он с ухмылкой.

Она рассмеялась.

Они целовались и обнимались, находя радость в близости и утешение в тёплой безопасности её постели. А потом часами разговаривали, рассказывая друг другу о путешествиях, которые они совершили, проходя терапию у доктора Суитона.

Леннон пока не стала говорить о ребёнке, поскольку чувствовала, что для этого ещё не пришло время. Они говорили о неоспоримом чувстве любви, которое пронизывало всё вокруг, когда у них открылись глаза, чтобы увидеть это, и это казалось ингредиентом, за неимением лучшего слова, из которого состоит вся вселенная. Это звучало очень по-хипповски. Её матери бы точно понравилось. Но, как бы там ни было, она испытала это на себе и знала, что это правда. А может быть, это было частью их натуры, и к этому можно было получить доступ с помощью наркотиков. Это было трудно объяснить, и она была благодарна за то, что сама прошла через это, чтобы иметь возможность понять. Потому что, в противном случае, не было бы другого способа понять, каково это. Словами было не описать, хотя она понимала, о чём он говорит. И теперь она ещё больше понимала «белую голубку» и то ужасное чувство вины, стыда и боли, с которым Эмброуз прожил первые двадцать один год своей жизни. И ещё она поняла, что, хотя он солгал о том, что родился и вырос в Сан-Франциско, он вроде бы и сказал правду. Или, возможно, лучше сказать, что он «переродился» там. Возродился и обновился.

Они делили друг с другом свои тела и души до глубокой ночи и, наконец, погрузились в мирный сон. Когда они проснулись, лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь жалюзи в её спальне. Леннон была рада, что ей удалось выспаться, и могла бы пролежать в постели весь день, лениво нежась и наслаждаясь вновь обретённой связью с Эмброузом. Но теперь у них была очень чёткая