На изломе - Миа Шеридан

Самым шокирующим было то, что Леннон просидела в кресле доктора Суитона всего пять часов. Пять часов, которые показались ей целой жизнью. Другие проводили по два дня, а то и по семь. Но доктор решил, что ей нужно гораздо меньше. Не было необходимости приводить её на место событий, которые длились месяцами или годами, как это бывает с детьми, подвергшимися насилию, или с солдатами, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством. И уж точно не было необходимости везти Леннон на базу и заново перепрошивать центры привязанности и центральную нервную систему.

«У тебя уже образовались связи. Ты научилась любить и доверять. Нам не нужно перестраивать тебя», — сказал он. Он сказал это с улыбкой, но это заставило сердце Леннон ускориться, о чём свидетельствовал учащённый писк кардиомонитора, подключенного к её груди.

Эмброуз взглянул на него, сжал её руку, и сердце замедлилось. Страх сменился уверенностью. Это многое говорило о её доверии к Эмброузу, который согласился быть рядом с ней, как и две женщины, с которыми она познакомилась чуть ранее, и которые тоже прошли через этот процесс. Несмотря на это, Леннон хотела, чтобы видеозапись её лечения велась на её телефон, и, как только это было одобрено, она подписала формы согласия, а затем с готовностью приняла коктейль из галлюциногенов и седативных препаратов.

Она сделала глубокий вдох, а затем отпила немного горячего кофе, согревая ладони и посылая по телу очередную волну благодарности.

Дождь снаружи барабанил по тротуару, стекая струйками по стеклу, и всё вокруг было таким ясным и понятным. Она чувствовала себя самой собой, как никогда раньше. И эта чудесная, мерцающая надежда делала всё вокруг ярче. Она могла сравнить это состояние только с её детством, когда она наблюдала, как на палочке, которую держала её мать, рос мыльный пузырь. Её переполняло удивление, когда в меняющейся полупрозрачности появлялись маленькие радуги, а мама смеялась, когда пузырь отделялся от палочки и взмывал в небо.

Теперь Леннон мыслила, как взрослый человек, а не как ребёнок. Но лечение вернуло ей то чувство благоговения перед миром, которое было подавлено годами, страхами и прочими событиями, что преподносит жизнь. Она приняла себя. Она не знала, надолго ли это, или это остаточные эффекты тех наркотиков, которые всё ещё воздействуют на центры удовольствия в её сознании, но она держалась за это, пока могла. Это было напоминание о том, к чему она должна стремиться, даже если это продолжиться лишь мгновения.

Каково это — жить с безнадёжностью и болью каждый день своей жизни, а потом вдруг почувствовать такое?

То, что, должно быть, чувствовал Эмброуз.

От этой мысли ей захотелось заплакать.

Леннон вдруг вспомнила историю о человеке, прыгнувшем с моста, и морском льве, который его спас. Она просмотрела эту историю в те дни, когда он её рассказывал. Сначала она подумала, не могла ли это быть история самого Эмброуза. Но это было не так. Однако это была правдивая история, и после пережитого тот человек ездил по стране и выступал с мотивационными лекциями. Это вдохновляло, и теперь она понимала, почему Эмброуз запомнил все подробности. Ведь какой-то степени это было волшебно. Это было подтверждением того, насколько, на самом деле, загадочен мир. Сколько в нём слоёв, которые люди не видят.

«Я думаю, важно уметь определять, когда ответы необходимы, а когда нет», — сказал ей Эмброуз через несколько дней после их знакомства.

Тогда она не знала, как это понимать. Но теперь поняла. Она точно знала, что он имел в виду. Видела, что находится под поверхностью. Она провела там пять часов.

Её взгляд переместился на улицу, где мужчина и женщина громко смеялись, бегая под дождём. Она улыбнулась, наклонив голову, когда они скрылись из виду, и представила себе квартал, куда они свернули. Боже, как она любила этот город. Она знала каждый его уголок, от широких улиц проспектов, где она выросла, до узких неоновых кварталов Чайнатауна. Этот город её сердца был наполнен художниками и предпринимателями, бунтарями и мечтателями, в нём были представлены все культуры, и когда-то он восстал из пепла, в буквальном смысле слова. В Сан-Франциско можно было быть кем угодно, и тебя принимали не вопреки твоим различиям, а благодаря им. Он был эклектичным, красивым, стильным и модным. Это был дом, и он будет частью её сердца и души до самого последнего вздоха.

Леннон очень заботилась о людях, населявших этот город, не только как о согражданах, но и как о своей дальней семье. Она хотела, чтобы они были здоровы. Желала им процветания.

Дверь открылась, и вошёл Эмброуз, держа в руках несколько пакетов с едой. На его лице расплылась улыбка, когда он увидел, что она встала с кровати и стоит у окна. Он привёз её сюда после лечения, и она проспала три часа, пока он присматривал за ней. Когда она проснулась, на прикроватной тумбочке лежала записка, что он пошёл за ужином и скоро вернётся.

Мужчина протянул пакет.

— Итальянская кухня.

— О, боже, я люблю тебя.

Эмброуз усмехнулся, и их глаза встретились. Она подумала, что, возможно, действительно любит его, хотя ещё слишком рано, она его совсем не знает. Но, может быть, она действительно его любила, и жизнь была полна возможностей.

— На вкус это будет как самая вкусная еда, которую ты когда-либо ела, — сказал он. — Отчасти потому, что ты не ела почти двадцать четыре часа, но, возможно, в твоём организме ещё остались наркотические вещества.

Она издала хриплый смешок.

— Я удивлена, что у тебя нет соблазна принимать этот коктейль регулярно.

Он поджал губы.

— Они имеют своё место в лечении, но галлюциногены не очень полезны для мозга и тела на регулярной основе. А я ценю свой мозг и тело. Я был наркоманом, и у меня нет желания жить такой жизнью снова.

— Ясно.

Эмброуз поставил пакеты на стол, начал открывать их и доставать коробки с ароматной едой. У неё буквально потекли слюнки, когда до неё донеслись ароматы базилика и сыра.

— Угощайся, — сказал он.

Леннон так и сделала, и всякая застенчивость, которую она могла испытывать, уступила место зверскому аппетиту. Взяв контейнер со спагетти и пластиковую вилку, она начала есть и застонала, когда еда попала ей в рот. Несколько минут она сосредоточенно ела, а когда подняла глаза, то увидела, что мужчина наблюдал за ней с улыбкой на губах.

— Ты не голоден? — спросила она, откусывая кусочек чесночного хлеба.

— Я съем то, что ты не хочешь.

Она рассмеялась.