Король моей школы - Лисса Джонс

За десять минут до игры с «Орлами»

Затягиваю шнурки, думая о том, как предупредить парней: игра будет жесткой. Лукин не умеет по-другому. Школьные соревы могут перерасти в войну. Или лучше не пугать их?

Дверь распахивается в тот момент, когда встаю и хочу как-то настроить их.

Директриса стоит на пороге. В раздевалке моментально стихает.

— Все, кроме выпускников, выйдите, — говорит директриса тихо, но так, что никто не смеет ослушаться.

Через секунду в помещении остаемся только мы трое: я, Димас, Макс.

Дверь закрывается.

Ольга Михайловна медленно, будто каждое движение дается с трудом, подходит к скамейке и садится. Её руки сцеплены на коленях так крепко, что пальцы побелели.

— Я знаю, что не имею права требовать. Но мне нужен этот Кубок. Не гимназии.

Мы молчим.

— Спонсоры дадут деньги, если мы выиграем.

Она поднимает глаза. В них океан каких-то непонятных мне эмоций.

— Они пойдут на лечение детей. То, что писал Глеб Соколов... — она сжимает губы, — правда. Я действительно использую «Альму» в своих целях.

Макс резко отворачивается к шкафчикам. Теперь понятно, почему он всегда так странно замолкал, когда речь заходила о директрисе. Ему вообще сложно поддерживать темы о тяжелобольных людях.

— Есть фонд... — продолжает она, и слова падают, как камни. — Для помощи тяжелобольным детям. Для тех, кому нужны пересадки органов... Операции... Длительные курсы терапий.

Я чувствую, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу.

— Почему вы нам это говорите? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь.

Ольга Михайловна встает. В её движениях нет привычной уверенности. Только усталость.

— Потому что вы — те, кто может это сделать. — Она смотрит прямо в меня. — И потому что там... мой ребенок. Там много детей. И всем нужны деньги.

За дверью уже слышны крики болельщиков, но здесь, в раздевалке, время будто остановилось. Директриса уходит. А я так и не решился сказать ей, что у нас проблемы с победой.

Макс только смотрит в пол. Знаю, как ему тяжело, когда речь заходит про неизлечимые болезни. Димас первым нарушает молчание.

— Ну что, капитан? Сыграем?

Максим ничего не говорит. Просто смотрит так, что у меня внутри все переворачивается.

— Сыграем.

Не просто за Кубок. За что-то гораздо более важное.

Эпилог

Я был как загнанный зверь, ты — богиня охоты Так прошу, не убей, дай любви и заботы Пусть эти качели слетают с петель Я уже выбрал слова и скажу их теперь

Я подарю тебе верность, стекая по коже Мы уже тысячу лет разобраться не можем Но даже твой силуэт пробирает до дрожи Я подарю тебе верность, и знаю, ты тоже

28 июня. 3:47 утра

— Хоть намекни! — Прошу в пятый раз, упираясь ладонями в кожаное сиденье его любимой «ласточки».

Пальцы так и хотя содрать повязку, которую Фил завязал мне на глаза. Его смех еще звенит в ушах, теплый и чуть хрипловатый, как всегда, когда он затевает что-то совершенно безумное.

— Терпение, Аврора, — он намеренно водит машину как участник гонок, делая резкие повороты, от которых я вцепляюсь в сиденье.

Я чувствую, как он улыбается, хоть и не вижу. Когда машина наконец останавливается, Фил помогает выйти.

Его руки ведут меня вперед. Теплый ветер треплет подол платья, а где-то рядом плещется вода.

В этот момент он снимает повязку. И я моргаю, ослепленная ярким светом.

Порт. Рассвет. И корабли. Мы на пустом пирсе.

Десятки высоченных мачт, обернутых в алые паруса. Их готовят к знаменитому питерскому празднику. Вода розовеет в первых лучах, пахнет смолой, деревом и чем-то бесконечно летним. Дух захватывает.

— Ну что, — прижимается к моей спине, его подбородок касается моего плеча. — Как тебе мой выпускной подарок?

— Волшебно, Фил, — не представлю, как он вообще разузнал, где и когда готовят эти корабли.

— Только это еще не все, — Фил берет мою руку и кладет что-то мне в ладонь. Сердце останавливается.

Простое. Тонкое золотое колечко с крошечным сапфиром.

— Я не прошу ответа сейчас, — говорит, а голос его дрожит. — Ты скажешь «да», когда будешь готова. Когда поймешь, что достаточно повзрослела. Когда... Ну, когда захочешь.

Он замолкает. Держит так крепко, что не могу развернуться и поцеловать его прямо сейчас. А это то, чего я хочу больше всего на свете.

— Это кольцо значит... Мое сердце — твое. Даже если понадобятся годы. Даже если мир перевернется. Даже если я буду лажать, как последний идиот. Оно всегда будет ждать тебя.

И когда первое солнце наконец поднимается над водой, я понимаю — это только начало. Начало нашего будущего. И ему не нужно ждать года.

Мое сердце всегда принадлежало ему.

Год спустя. Москва. Полночь

Дверь захлопывается с грохотом. Ключи падают на пол. Плевать. Я прижимаю Аву к стене, и она смеется прямо мне в губы. Ее пальцы впиваются в мои волосы, дергая так, что становится больно. Чертовски офигенно!

— Фил…

— Молчи. — В ответ сильно прикусываю ее нижнюю губу. — Ты сама виновата.

Я целую любимую девчонку так, будто это последний поцелуй в моей жизни. Будто если я отпущу, она исчезнет.

Целый год ждал этого, ждал, когда она скажет «да», и сегодня мы официально сообщили друзьям о помолвке. Хотя, если честно, я сдался ещё в ночь выпускного, когда она сама поцеловала меня. Потому что с ней у меня нет шансов.

Кровь кипит.

Мозги плавятся.

Я — порох, а она — спичка.

Ее губы сладкие от коктейля, который она пила сегодня. Что-то с мятой и льдом. И ее вкусом. Мой любимый десерт.

— Я предупреждал. — Мои пальцы впиваются в ее бедра, оставляя следы. — Я вел себя хорошо. Но ты...

— Не… — пытается говорить, но мой язык уже у неё во рту.

Она специально это сделала. Специально смеялась с барменом. Специально прикусывала губу, когда ущербный бедолага предложил ей танец. О, она любит это! Доводить до белого каления!

Впиваюсь зубами в ее шею, чувствуя, как вскипает кровь. Ревность. Ярость. Жажда. Платье падает на пол. Она смеется.

— Больше никаких клубов, Ава. — Языком черчу дорожку вдоль места укуса, чувствуя, как бьется ее сердце.

— Это просто бармен! — Она задыхается, но не сдается. — И твои друзья…

Я заставляю ее замолчать новым поцелуем. Грубым. Яростным. Безрассудным.

Ее руки впиваются в мои волосы, ногти царапают кожу, дыхание перемешивается с моим.

Я срываю с нее последние преграды в виде