Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

этот момент в моём разуме что-то произошло. Вспыхнули воспоминания — довольно туманные, но в то же время отчётливые, и я вспомнила голос Евгения Петровича и его слова, когда он, едва не плача, шептал надо мной:

— Катерина Павловна, я люблю вас. Влюблён, как последний дурак. Прошу вас, только не уходите, только не оставляйте меня, умоляю… Я изменюсь, обещаю. Я смирюсь, я перетерплю любое унижение, только бы с вами всё было хорошо…

Это было так отчётливо, так живо, что я замерла, пытаясь понять: это мне приснилось? Или это было в реальности? Сердце бешено заколотилось в груди, и я почувствовала, как по телу разливается дрожь. Неужели он это сказал? Или мне привиделось? Что это такое? Что это значит???

— Вот, держите, — повитуха сунула мне в руки попискивающий свёрток. — Вам нужно ребёнка приложить к груди.

Я медленно открыла глаза и посмотрела на малышку. Она была сморщенной, красненькой, но такой родной! На мгновение всякое волнение отступило, уступая место чистому, безоговорочному счастью. Я приложила её к груди, а когда она, причмокивая, уснула, я положила её рядом с собой. Не было никаких сил, всё внутри холодело от какого-то странного опустошения, но в то же время я чувствовала зарождение совершенно новой жизни.

Теперь всё будет иначе. Потому что у меня есть дочь…

Вдруг дверь комнаты распахнулась, и вошёл он. Евгений Петрович.

Когда я взглянула на него, всё внутри меня перевернулось, потому что он смотрел на меня так, как никогда не смотрел ни один мужчина. В этом взгляде было всё: отчаяние, надежда, боль, радость и мольба — мольба о чём-то, чего я не могла понять. Он подошёл ближе, остановился у кровати, а потом рухнул на колени. Схватил мою руку, уткнулся в неё лбом и прохрипел:

— Простите меня, умоляю. Катерина Павловна, простите!

Я смотрела на его макушку и не могла понять, что происходит. Сердце, казалось, выскакивало из груди. Наконец Евгений Петрович поднял на меня взгляд. Он действительно умолял меня. Он действительно сокрушался. Я никогда не думала, что этот человек — неприступная скала, гордая и невозмутимая — способен на такое сокрушение. А сейчас он стоял передо мной на коленях и о чём-то просил.

— За что вы просите прощения? — суховато бросила я, пытаясь отнять свою руку, но он не отпустил.

— За всё, Катюша, — голос его дрожал. — Простите меня за всё! За мои подозрения, за холодность, за то, как я думал о вас, как разговаривал, за всю грубость и недальновидность, которые я проявлял! Когда нашёл вас на полу, когда подумал, что вы умираете, я понял, что променял свою совесть на гордыню. Что могу потерять самое драгоценное, что у меня есть в жизни. Я растоптал эту гордость, видите? Мне всё равно, что подумаете вы или кто-либо. Мне всё равно, насколько благородно я выгляжу сейчас. Всё, что важно, — это вы, Катерина Павловна!

Я слушала его в полнейшем ошеломлении. Кто этот человек? Как будто вместо Евгения Петровича пришёл кто-то другой, которого я не знаю и который говорит слова, на которые тот просто не способен. Может, те воспоминания о его признаниях мне всё-таки не привиделись? Может, он говорил это в реальности???

— Катерина Павловна, — Евгений Петрович громко сглотнул и сжал мою руку сильнее, — я должен признаться вам. Я люблю вас! Люблю всей душой, так, что жизни мне без вас нет. Я прошу и… смею надеяться, что после окончания траура вы… выйдете за меня. Мне всё равно, что скажут окружающие. Мне неважно, как это будет выглядеть. Важно только то, чтобы вы нашли в своём сердце прощение и хоть немножко любви ко мне…

Наверное, я выглядела слишком ошеломлённой, потому что он вдруг усмехнулся. Но эта усмешка не была гордой и самонадеянной, как раньше. В ней была сама нежность, которая заглядывала мне в глаза.

— Не отвечайте сейчас, подумайте, — мягко сказал он. — Я люблю вас и буду заботиться о ваших детях, об этой чудесной малышке… — он посмотрел на спящую девочку. — Я воспитаю их, как своих собственных. Мне неважно, кто отец этого ребёнка. Я буду хорошим отцом…

У меня закружилась голова — от волнения. Я бессильно закрыла веки. Вновь вошедшая в комнату повитуха испуганно затараторила:

— Евгений Петрович, что же вы так? Любимую супругу-то огорчаете! Ей сейчас отдыхать надо, эмоции свои попридержите.

Мне бы очень хотелось посмотреть на выражение его лица, когда его снова назвали моим супругом, но сил открыть глаза у меня просто не было.

— Да, простите, виноват, — проговорил молодой человек сконфужено. — Я подожду снаружи.

Евгений Петрович, наконец, отпустил мою руку, и я услышала его шаги к двери. Повитуха же начала хлопотать рядом.

— Вот, выпейте отвар. А вообще, поспите. Не волнуйтесь, отдыхайте. Вам нужно набираться сил…

Я кое-как выпила принесённое лекарство и тут же уснула, всё ещё не веря в то, что происходило минуту назад, всё ещё чувствуя на коже тепло его рук и слыша в ушах его слова, которые, казалось, были слишком хороши, чтобы быть правдой…

Глава 68. Наконец-то понял...

Глава 68. Наконец-то понял...

Повитуха вышла из комнаты, тихонько прикрыв дверь, и приложила палец к губам, показывая Евгению Петровичу, чтобы он говорил шёпотом.

— Роженица спит, всё в порядке.

Аристократ кивнул, пытаясь скрыть дрожь. Женщина, подойдя к нему, улыбнулась с хитринкой.

— Что ж, поздравляю вас. Дочка у вас замечательная, копия вы! — сказала она радостно, вызывая у Евгения Петровича еще большую растерянность.

Он смутился, но, конечно же, не стал говорить о том, что не является отцом этого ребёнка. Да и разубеждать женщину в том, что он не является супругом Катерины Павловны, тоже не стал. Зачем? Пусть думает, что хочет. Это не имеет значения.

— Я всё смотрю на вас с супругой, господин, и налюбоваться не могу, — продолжила повитуха, и в глазах её заплясали весёлые огоньки. — Какая вы замечательная пара! Простите мою словоохотливость, но вижу, что ваша супруга очень вас любит!

У Евгения Петровича одна бровь взлетела вверх. Сердце отчего-то дёрнулось в груди, отзываясь на какую-то безумную, почти запретную надежду, которую он не смел позволить себе даже в самых смелых мечтах.

— И в чём же это проявляется? — осторожно уточнил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало