Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Но в этот момент что-то произошло. Вдруг я взлетела — в прямом смысле этого слова — и оказалась прижатой к чужой груди. Охнула от неожиданности и в тот же миг услышала знакомый голос.

— А вот и вы!

— Евгений Петрович! — воскликнула я с возмущением, когда поняла, кто меня подхватил. — Что же вы делаете?

Он держал меня на руках и улыбался на все тридцать два, как будто таскаться со мной было самым естественным делом в мире.

— Марья, я погуляю с госпожой, — бросил он через плечо. — Ты можешь быть свободна.

Подруга радостно улыбнулась и, явно довольная таким поворотом событий, воскликнула:

— Прекрасно, господин! Спасибо! — и умчалась прочь, даже не оглянувшись.

Почему она его не отругала? Разве можно так пугать людей? Евгений Петрович развернулся и, не собираясь возвращать меня на землю, начал неспешно идти по аллее, унося меня всё дальше от дома.

— Что вы делаете? — недовольно пробормотала я, хотя внутри уже всё пело от его близости.

— Устраиваю вам прогулку, — беззаботно ответил он, и в голосе его звучала такая уверенность, что я невольно улыбнулась.

Я несколько мгновений разглядывала его профиль, а потом просто взяла и улеглась ему на плечо. Хочет меня носить — пусть носит. Его волосы касались моего лба, я вдыхала аромат хвои — совсем слабый, незначительный, но такой родной. Наверное, он пользуется хвойным мылом…

А ведь с ним так хорошо, так спокойно, надёжно, что не хочется выбираться из этих объятий.

— Вы прекрасно выглядите, Катерина Павловна, — произнёс Евгений Петрович, входя в беседку.

Он присел на лавку, слегка расслабился, и я попыталась выбраться из его рук, но он не отпустил.

— Лежите, — сказал он мягко. — Ведь это так приятно.

— Но я могу посидеть! — попыталась возразить я.

Но он лишь крепче прижал меня к себе, и я смирилась, перестала убегать, расслабилась и снова замерла на его плече, чувствуя, как бьётся его сердце где-то совсем рядом.

— Здесь очень красиво, — продолжил Евгений Петрович, обводя взглядом цветущий сад. — Смотрите, какие цветы… Но вы в тысячу раз прекраснее любого из них.

«Ах, какие у него изящные комплименты!» — подумала я и, стараясь не выдать своего волнения, с достоинством бросила:

— Спасибо. Я знаю, что хороша!

Молодой человек рассмеялся.

— Вы меня дразните, Катерина! Есть у вас манера такая — дразнить меня, мучить, завлекать, заставлять волноваться…

— Вы сейчас меня упрекаете? — я выгнула бровь, изображая притворную обиду.

— Может быть, — он улыбнулся. — Просто… на самом деле я обожаю любую вашу черту. Раньше ваше упрямство меня раздражало, но сейчас я люблю его. Будьте упрямы, пожалуйста!

Теперь рассмеялась я.

— Подобного я ещё никогда не слышала. Да, я упряма, но мне это ставит в вину человек, который переплюнул в этом искусстве всех упрямцев в мире!

— На самом деле я мягкий и пушистый, Катерина Павловна, — выдохнул Евгений Петрович, и в голосе его послышалась такая нежность, что у меня перехватило дыхание. — Вы покорили меня. Вы сделали из меня подкаблучника и подхалима. Теперь я весь ваш. Если скажете молчать — буду молчать. Если заставите быть прислугой — буду. Если попросите — буду ползать у ваших ног!

Я подняла к нему лицо, и наши взгляды встретились. Евгений Петрович не шутил. И я смутилась.

— Зачем же вы так? – проворчала я несколько растерянно. - Не нужно ползать. Я же не изверг какой-то…

— Нет, вы изверг, Катерина Павловна, — неожиданно заявил молодой человек с лёгкой печалью. — Вы украли моё сердце. Так поступают только изверги. Только они отнимают у человека самое драгоценное и присваивают себе. Теперь я ваш. Полностью, бесповоротно, навсегда!

Последние слова он уже прошептал едва слышно, а взгляд его переместился с моих глаз на губы. И было это так волнующе, так интимно, что я невольно задрожала.

Евгений Петрович резко наклонился и нежно коснулся губами моих губ. Я вздрогнула ещё сильнее — меня просто пронзило сладостью этого момента. Боже, это так волнительно, это просто безумие какое-то! Видя мою ответную реакцию, Евгений Петрович стал более настойчивым, крепче прижал меня к себе, заставил раскрыть губы ему навстречу.

Я не противилась. Зачем противиться тому, чего хочешь сама? Я обвила его шею руками, позволила углубить поцелуй, и в действиях Евгения Петровича сразу же проявилось его нетерпение — движения стали резкими, жадными, стремительными…

Я ответила с не меньшей страстью, просто желая показать, что я тоже люблю, хоть и не умею говорить столь красиво, как он.

Мы целовались до умопомрачения, и наконец Евгений Петрович отпустил меня. Мы соприкоснулись лбами, тяжело дыша.

— Я так счастлива, — прошептала наконец. Это было мое ответное признание. Он снова уложил мою голову себе на плечо и начал укачивать, как ребенка.

Он ничего не ответил — слов уже было сказано достаточно.

А потом мы улыбались друг другу, целовались снова и снова, начинали шутить, иронизировать, подкалывать друг друга. Это было безумно весело и безумно по-новому. Так, как не было ещё никогда. Но я надеюсь, так будет между нами абсолютно всегда…

Глава 71. Эпилог...

Глава 71. Эпилог...

Год спустя…

Лето в этом году выдалось на удивление тёплым. Солнце заливало светом ухоженный сад родового поместья Терешковых, где, казалось, даже воздух пропитался покоем и счастьем.

В беседке, увитой диким виноградом, сидела Катерина Павловна, поправляя кружевной воротник на новом платье. Жизнь в поместье наладилась. Она больше не была той загнанной, испуганной девицей, какой была раньше. В её глазах горел огонь уверенности, а в доме царил порядок, который поддерживали её верные друзья и помощники.

Марья и Афанасий стали лучшими управляющими за все годы существования этого фамильного поместья. Их слово было весомым, и слуги уважали их не меньше, чем саму госпожу. Марья, как и мечтала, продолжала вязать, но теперь у неё были ученицы из числа самых смышлёных служанок. Её кружева, созданные по схемам Катерины Павловны, стали визитной карточкой поместья и приносили немалый доход. И это помимо элитного кружевного дела, которым занимался Евгений Петрович!

Афанасий, как и прежде, был немногословен, но всякий раз, когда он смотрел на жену, в его глазах читалась безграничная любовь. Он так и не стал отцом, но в душе уже давно усыновил Тимошу и Женю, баловал их