Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

подхватил её за плечи, нащупал пульс на шее и выдохнул — она была жива. О, Боже, что произошло? Катерина Павловна упала с высоты? А если с ней что-то серьёзное? Эти мысли обожгли его таким страхом, такой болью, что в тот же миг внутри Евгения Петровича что-то окончательно сломалось. Рухнули все сомнения, отвалилась гордыня, исчезла та стена, которую он так тщательно возводил все эти недели, — всё растворилось, уступив место глубочайшему отчаянию и сокрушению.

— Катюша! — застонал он, едва не рыдая. — Катюша!

Он поднял голову и закричал в пустоту, буквально срывая голос:

— Скорее сюда лекаря! Немедленно!

В этот момент сверху послышался шум, и на лестнице показалась Марья.

— О, Боже! — воскликнула она, падая на колени рядом и хватая Катерину Павловну за руку. — Госпожа! Что случилось? О, Боже!

Она посмотрела на Евгения Петровича полными слёз глазами и прошептала:

— Что произошло?

— Я не знаю, — ответил он глухо. — Когда я зашёл, она уже лежала здесь. Вызывайте лекаря, я отнесу её в кровать.

— Подождите, — Марья подскочила на ноги, соображая быстро и чётко. — Нужны носилки. Нужно быть очень осторожными.

Носилки соорудили быстро — подоспел Афанасий, и они вдвоём понесли Катерину Павловну в ближайшую комнату, где осторожно уложили на кровать. Скоростной посыльный тут же умчался за лекарем, а Марья принялась хлопотать вокруг беспомощной женщины, растирая ей руки, прикладывая к вискам смоченное полотенце и пытаясь привести её в чувство.

Евгений Петрович сидел рядом, не отпуская её руки, и чувствовал, как его самого трясёт. Он смотрел на бледное лицо, на неподвижные ресницы и молился — впервые за много лет, искренне и отчаянно. Когда Марья вышла за очередным полотенцем, он вдруг понял, что глаза его затуманились слезами, и не смог их сдержать.

Он остро осознал, что может потерять её — прямо сейчас, в этот самый миг. Многие женщины умирали в родах, многие беременные уходили ещё до того, как мир увидит их ребёнка. Могла уйти и Катерина Павловна – вот так неожиданно, нелепо и ужасно…

Почему его не было рядом? Почему он не поддержал её, не сказал ни одного тёплого слова? А потому что он был слишком горд, чтобы признаться себе в собственных чувствах. Но теперь, глядя на неё, Евгений Петрович отчетливо понимал: всё, что было раньше, не имело никакого значения. Ни её прошлое, ни тот факт, что ребёнок не от него. Лишь бы она жила, лишь бы с ней всё было в порядке!

— Только не умирай, — шептал он, касаясь губами её холодных пальцев. — Только живи, прошу тебя. Я так много тебе не сказал. Я дурак, я идиот, я глупый гордец! — Его голос срывался и дрожал, слёзы текли по щекам, но он не стыдился их. — Катерина Павловна, я люблю вас! Влюблён, как последний дурак. Я ужасно зол, что не являюсь отцом этого ребёнка, но готов закрыть на это глаза. Я хочу воспитывать его как родного. Хочу, чтобы вы были со мной. Прошу вас, только не уходите, только не оставляйте меня, умоляю!

Евгений Петрович поднял голову к потолку, почти не видя его сквозь слёзы:

— Не отнимай её у меня, — прошептал он небу. — Я изменюсь, обещаю. Я смирюсь, перетерплю любое унижение, только бы с ней всё было хорошо!

И вдруг он почувствовал, как пальцы Катерины Павловны едва заметно дрогнули. Он уткнулся взглядом в её лицо, наблюдая, как вздрагивают ресницы, как дёргается мышца на щеке, и медленно, совершенно осторожно, молодая женщина приоткрыла веки.

— Мой ребенок... — прошептала она едва слышно.

Евгений Петрович придвинулся ближе, пытаясь разобрать слова, и мягко погладил её по плечу.

— Не бойтесь, Катерина Павловна, — прошептал он. — Не бойтесь, сейчас придёт лекарь. Всё будет хорошо, слышите? Я с вами, я здесь, и я никогда вас не оставлю, даже если вы будете меня прогонять. Никогда!

Она слегка удивилась, посмотрев на него с непониманием, но в тот же миг её лицо исказила гримаса боли, и она застонала, схватившись за живот.

— Что такое? Что случилось? — запаниковал Евгений Петрович.

— Кажется, я рожаю, — прошептала она, и в её глазах вспыхнул яркий испуг…

Глава 66. Главное воспоминание...

Глава 66. Главное воспоминание...

Боль была адской. Она накатывала волнами и заставляла крепко сжимать зубы, чтобы не закричать во весь голос. В моменты самых сильных схваток мне становилось настолько плохо, что я начинала забывать, как меня зовут, где я нахожусь и зачем вообще всё это терплю. Господи, когда же это кончится? Как же можно это пережить? Рядом суетилась повитуха — дородная женщина с крепкими руками и спокойным, уверенным голосом, который то и дело пробивался сквозь пелену боли. Пару раз заходил доктор — высокий старик со сморщенным лицом, который что-то негромко обсуждал с повитухой и снова исчезал за дверью. Похоже, они скооперировались и наблюдали за мной вдвоём.

— Давайте, милая, дышите глубоко, вот так, молодец, — повитуха придерживала меня за плечи, помогая принять нужное положение, и её голос звучал на удивление спокойно. Значит, всё идет по плану? — Ещё немного, совсем чуть-чуть осталось, вы справитесь, вы такая молодчина!

Я стиснула зубы и снова зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на дыхании, как она учила, но боль накатывала снова и снова, не давая передышки.

— А ваш муж там, под дверью, места себе не находит, — продолжала повитуха с улыбкой. — Такой красивый господин, статный, важный, а волнуется, как мальчишка! Уже все ногти себе сгрыз, бегает по коридору туда-сюда, всё спрашивает, как вы. Редко встретишь такого заботливого супруга, скажу я вам…

Краем сознания я попыталась осмыслить её слова. Она имеет в виду Евгения Петровича? Наверное, повитуха решила, что это мой муж — кто ж ещё будет так волноваться у дверей роженицы? Хотела поправить её, сказать, что мы вообще никто друг другу, но новая, ещё более сильная схватка перехватила дыхание, и все мысли мгновенно вылетели из головы.

— Вы счастливица! — не унималась женщина, и я с трудом сдержалась, чтобы не застонать от раздражения. Неужели все повитухи настолько болтливы? — Это так здорово, когда в семье появляется кто-то маленький и прехорошенький! Ваш супруг будет счастлив, осталось совсем недолго, ещё немного, и вы услышите первый крик!

Живот снова окаменел, и боль стала настолько дикой,