Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

строчкам и что-то тихо бормотать себе под нос. Аглая стиснула зубы от досады, впившись ногтями в ладони. Почему он медлит? Это же так легко, это же его любимый чай с молоком, просто выпей, сделай один глоток, всего один!!!

Периодически она оглядывалась, проверяя коридор, не идёт ли кто, и, к счастью, было пусто — в этой части дома в такой час редко появлялись слуги, все уже разошлись по своим углам. Но вдруг кто-то дёрнул её за юбку. Аглая вздрогнула от неожиданности и резко обернулась, готовая зашипеть на незваного гостя.

Перед ней стоял Тимофей — тот самый мальчишка, которого теперь величали юным господином, наследником всего состояния покойного Трофима Петровича. Аглая скривилась, испытав к нему острую, жгучую неприязнь. Он был ей глубоко противен, этот худой, нескладный ребёнок с вечно испуганными глазами и сутулой спиной. Он казался неуместным здесь, чужим, навязанным, словно сорняк, который вырос посреди ухоженной клумбы. Как вообще Трофим Петрович мог сделать этого щенка своим наследником? Как он мог оставить ему всё своё состояние, все эти земли, дома, деньги? Что этот паршивец понимает в жизни, что он вообще из себя представляет? Аглая с трудом подавила желание отшвырнуть его с дороги, как надоевшую дворнягу, и процедила сквозь зубы:

— Юный господин, вам не следует здесь находиться в такой поздний час. Немедленно идите в свою комнату, или я буду вынуждена сообщить госпоже о вашем непослушании!

— Я гуляю, где хочу, и никто не может заставить меня уйти! — мальчишка посмотрел на неё исподлобья.

Вот гадёныш! Он мешает ей наблюдать, путается под ногами в самый ответственный момент, когда всё почти готово, когда ещё немного — и она получит то, о чём мечтала годами!

— А ты чего тут делаешь? Подглядываешь? — не унимался Тимофей, скрестив ручонки на груди с такой важностью, будто был не ребёнком, а суровым надзирателем. — Уходи, а то я маму позову!

Ах, как Аглае захотелось оттолкнуть мальчишку, схватить за шиворот и вышвырнуть прочь, чтобы он больше никогда не попадался на глаза! Но нельзя — если его обидеть, точно уволят, а то и хуже сделают, и тогда прощай все надежды. Сцепив зубы до скрежета, она с досадой метнула последний взгляд в щель комнаты. Как же теперь узнать, выпил он или нет?

«Ну ничего, подумала она, успокаивая себя, вот стану я женой Евгения Петровича, тогда быстро наведу порядок среди его родственничков и лишу этого пацана всех его средств и привилегий. Он у меня ещё попляшет, этот выскочка!»

* * *

Тимоша влетел в комнату запыхавшийся, раскрасневшийся, схватил меня за руку и зашептал, то и дело оглядываясь на дверь, будто боялся, что за ним кто-то следит:

— Мама, служанка следит за… за дядей. Я ее прогнал, а она разозлилась. Мне кажется, она что-то замышляет!

Я удивилась: Тимоша еще никогда не пытался встать на сторону Евгений Петровича, да и дядей назвал его впервые. Сердце заколотилось в груди. Мальчик привыкает к своему новому положению? Это, конечно, хорошо, но отчего противная тревога сжала горло кольцом?

Странное, необъяснимое беспокойство охватило душу. Не злость, а именно беспокойство, будто кто-то замыслил что-то недоброе.

— Как выглядела та служанка? – уточнила я, и когда Тимоша описал, я поняла — Аглая.

Не знаю, что мной двигало на самом деле, но ноги сами понесли меня вперёд, к спальне Евгения Петровича, будь он неладен…

Зачем я иду туда? — спрашивала я себя на каждом шагу, но не находила ответа и продолжала идти, тяжело переваливаясь с боку на бок, держась одной рукой за стену, а другой — за тяжелый, тянущий вниз живот.

Наконец дошла.

Постучала и поспешно вошла, даже не дожидаясь ответа.

Евгений Петрович сидел в кресле, держа в руках чашу с чаем, и что-то внимательно читал при свете лампы. Он как раз подносил её ко рту, чтобы сделать глоток, когда я переступила порог, и в тот же миг в нос ударил сильный и весьма знакомый запах… хвои, который столько раз снился мне.

Что это???

Возможно, из-за беременности все мои чувства обострились до предела, но меня затошнило мгновенно и так сильно, что я едва удержалась на ногах, схватившись за дверной косяк. Евгений Петрович заметил моё состояние, отставил чашу на стол и посмотрел на меня с удивлением, в глазах его мелькнула тревога.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, но, увидев, как я побледнела, вскочил с места и бросился ко мне, готовый поддержать, не дать упасть.

В спешке он задел локтем чашу, и та опрокинулась на пол, содержимое разлилось по полу лужей, но Евгений Петрович даже не заметил этого — он уже стоял рядом, совсем близко, заглядывал мне в глаза. От его близости волнение усилилось, и мне стало еще хуже.

— Присядьте, — прошептал он, хватая меня за руку, но я отрицательно мотнула головой, стараясь не смотреть на него, чтобы не выдать своего смятения.

— Простите за вторжение, — произнесла поспешно, пытаясь придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение. — Я, видимо, ошиблась дверью.

Евгений Петрович молчал, продолжая смотреть на меня, и я чувствовала, как его взгляд прожигает во мне дыру, как он пытается понять, что происходит на самом деле. Я выдернула руку и, не сказав больше ни слова, вышла в коридор, прижимая ладонь к животу и стараясь дышать ровно, чтобы не упасть в обморок прямо у его порога.

— Вы так просто от меня не избавитесь… - послышался рядом его голос, и я вздрогнула. Евгений Петрович подхватил меня под локоть. – Я провожу вас. И не спорьте. Вы слишком бледны…

* * *

Евгений Петрович вернулся в комнату и замер посреди неё, всё ещё не понимая, что вообще произошло. Катерина Павловна ворвалась так поспешно и была так взволнована, что он был сбит с толку. Вместо привычного напряжения испытал только тревогу и вызвался провести ее в комнату. Пока шли, молчали, но в сердце плескалась какая-то неожиданная предательская нежность…

Как часто бывало в последнее время.

И от этого Евгений Петрович отчаянно бежал…

Он потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг принюхался — что это за странный запах? Пахло хвоей — слегка, едва заметно, но как-то не так, как обычно. Он, конечно, пользовался мылом с добавлением смолы, но этот аромат показался ему чужим, почти противным, с какой-то приторной, лекарственной ноткой.

Опустив взгляд, он увидел на полу лужу растекшегося