Жвачка 2 - Э. Мадес

— Что?..

Сознание выжжено. Я ничего не соображаю.

— Презерватив нужен? Быстрее, Бу. Сдохну, если не войду в тебя. Я чист.

— Я тоже.

Первый оргазм не спасает.

Между ног всё ещё горит.

Матвей больше не сдерживается.

Один мощный толчок — и он входит в меня до конца, со сдавленным стоном замирая внутри.

— Пиздец ты узкая... Расслабься, маленькая, — шепчет между рваными поцелуями. Не двигается, позволяя привыкнуть к себе. — Сейчас будет хорошо, Бу. Обещаю.

Мне уже хорошо.

Так хорошо, что хочется выть.

Жадная и ненасытная, я всё ещё хочу чувствовать его каждой клеточкой.

Словно читая мои мысли, Матвей резко притягивает меня к себе.

Пальцы до боли впиваются в мои ягодицы.

Он начинает двигаться.

Быстро.

Мощно.

Жёстко.

Шаг за шагом оттесняя нас от капота к распахнутой двери машины.

На задворках сознания мелькает мысль, что мы выжили из ума. Вокруг ни души, но это не значит, что нас не могут застукать в любую секунду.

Адреналин, несущийся по венам, только подстёгивает.

Матвей на ходу сбрасывает штаны и обувь.

Опускает меня на заднее сиденье, накрывая собой.

Здесь тесно. Душно. Кожа липнет к коже.

Мы жадно хватаем ртом воздух, и окна быстро затягиваются густым паром, отрезая нас от остального мира.

— Он больше к тебе не прикоснётся, слышишь? — рычит, крепко прижимая меня к себе. — Моя... Ты снова моя...

Мычу и зову его по имени на разные лады, отдаваясь моменту.

Он меняет угол движения, и меня вновь накрывает волной удовольствия.

Слёзы текут по вискам.

В них всё: боль, четырёхлетняя тоска, выжигающая любовь и оглушительное облегчение.

— Я заберу тебя домой, Бу. Летим?

— Летим, — отвечаю бессознательно.

— Моя?

— Твоя.

Матвей на несколько секунд замирает, содрогаясь всем телом, а потом тяжело, расслабленно наваливается сверху, намертво прижимая меня к кожаному сиденью.

В салоне нечем дышать. Но именно это сейчас кажется правильным.

Чем меньше пространства вокруг нас, тем ближе мы друг к другу.

46

Матвей

Время за полночь. Не полностью восстановившееся тело начинает ныть, напоминая о последнем выходе в клетку. Перепачканные всевозможными биологическими жидкостями, втыкаем взгляд в почерневшее небо, снова лежа на капоте. Как два слипшихся пельменя.

Жвачка моя рядом, лежит под боком. Утонула в огромной оверсайз-рубашке. Смотрю на ровные длинные ноги, затянутые в белые кеды. Грудь простреливает. Перед глазами вспыхивают картинки из прошлого. Сто лет назад она бегала точно в таких же.

В те годы я, малолетний дурак, даже помыслить не мог, что эта настырная девчонка станет моей главной одержимостью. Что я буду задыхаться от одного её запаха.

Сейчас мало что изменилось: она по-прежнему кажется мне хрупкой, чистой и невыносимо юной. Той самой, которую я когда-то по собственной тупости обидел. Не разглядел. Не удержал. Долбоёб. Сколько лет впустую потерял.

Член каменеет при мысли о том, какой кайф между её широко разведённых ног. Первый заход ни хера не сбил голод, только раззадорил животные инстинкты. Кожа горит. Мне мало. Мне уже снова мало её тепла, запаха, стонов. Едва сдерживаюсь, чтобы не перевернуть её на лопатки и не взять второй раз, ещё жёстче. Ловить реакции её тела.

Я был с многими женщинами до неё, с многими после. Но ни одна не цепляла так, как Мечникова.

— О чём думаешь? — тяну её за тонкое запястье к себе, бережно прочёсывая обветренными губами костяшки на миниатюрной руке.

Красивая. И до безобразия прошлая.

Дочь мне родила. Охренеть.

Зацелованная, растрёпанная, выглядит в разы сексуальнее, чем в красной тряпке, подаренной Миллером.

— Обо всём... О твоём предложении. О том, что предстоит тяжёлый разговор с Шоном, — тихо роняет она.

Замираю, плотно сжав челюсть. Очередной слой эмали стираю в порошок зубным скрежетом — одно упоминание ублюдка Миллера, и внутри опять забрало падает.

— Я могу с ним поговорить. Обозначить ситуацию.

— Нет! Я сама должна. Так правильно. Мо, всё хорошо будет... Доверься в этот раз.

И я доверюсь, потому что помню прошлые ошибки, на которых погорел.

— Но знаешь... если мы полетим с тобой... Ну, в общем, больше всего я думаю об Эмс. Она ведь обрадуется, правда?

— Даже не сомневайся, — заверяю её, а у самого внутри всё переворачивается.

Провожу рукой по лицу. Сверху стремительно прилетает первая тяжёлая капля. Кажется, сейчас ливанёт. И в подтверждение догадки в черноте неба загорается яркая вспышка, а следом грохочет гром.

— Разбойница проснётся утром, прибежит, а мамка с папкой вместе. Охуенный же подарок на день рождения, нет? — усмехаюсь, аккуратно спуская её с капота. — Всё, нужно ехать. Дождь начинается, прыгай в салон.

Весь путь до Парк-авеню не разжимаю пальцев. С рулём и коробкой передач управляюсь левой рукой, матерясь на каждый светофор, но правую ладонь не отпускаю.

Молчим. Наши пальцы переплетены так крепко, что затекают кисти.

Мне всё кажется невзаправдашним. Будто под мощными обезболами приходы ловлю, и стоит отпустить её руку, как реальность догонит. Я открою глаза в пустой квартире, где из звуков — только шум сплита, и больше ничего. Где нет её.

Слишком долго она отбивалась и брыкалась. Веру потерял в хеппи-энд для нас.

Услышать хочу подтверждение. Оно мне жизненно необходимо.

Жизненно необходимо, как кислород в конце пятого раунда.

— Вы полетите со мной? — глушу мотор у парадного входа элитной многоэтажки.

Возле стеклянных дверей замер мужик в красной ливрее, готовый услужливо распахнуть створки перед жильцами.

— Мо, послушай...

Начало мне сразу не нравится, но я молчу. Даю высказаться.

— Давай не будем торопиться.

Началось, блядь. Вот и момент отката.

Пальцы Миры разжимаются, ладонь выскальзывает.

— Значит, нет?

— Матвей, через пару недель у меня должна была состояться свадьба. Её нужно отменить. На это требуется время, и я не уверена, что...

— Тормози, — жёстко перебиваю её маловесные отмазки. — Не делай из меня идиота. Прекрасно знаем: все вопросы ты можешь закрыть дистанционно. Одним звонком.

— Excuse me, sir (Извините, сэр), — со стороны пассажирского окна раздаётся вежливый голос мужика в ливрее, скребущий по натянутым нервам. — You can't park here (Здесь запрещена парковка).

Мирослава переводит на меня испуганный взгляд. Глаза бегают, дыхание становится коротким, рваным.

— Он просит отъехать...

— Понял. Выходи.

— Куда? — цепенеет. — А ты? Ты со мной не идёшь?

— Иди к дочке.

Не дослушав, вцепляется в моё плечо мёртвой хваткой. Осторожно разжимаю её пальцы, убирая руку с себя, и, развернувшись к ней всем корпусом, подцепляю подбородок. В упор смотрю.

— Пожалуйста, Матвей... не уезжай.

— Успокойся, — поглаживаю нижнюю губу большим пальцем. — Скоро Эмми проснётся, а нас дома нет.