Жвачка 2 - Э. Мадес

Наспех умываюсь ледяной водой и иду на поиски. Нахожу их в спальне Миры — кровать тут пошире...

Обняв повторно заснувшую Эмми, Мира лежит, прикрыв веки.

Стою в дверях и улыбаюсь как дурак, вспомнив, что она сказала «да».

Устраиваюсь рядом. Прижимаю Мечникову вплотную. Лапами лезу под майку. Никакой пошлости на этот раз. Просто хочу ощущать ее постоянно. Засыпаем в обнимку — как раньше, больше тысячи ночей назад. Сгребаю свое добро в охапку, вдыхая родной запах.

Прежде чем сознание окончательно гаснет, ловлю себя на мысли: дышать наконец-то стало легко. Впервые за долгое время за грудиной ничего не фонит. Все старые раны и дыры намертво запаяны.

— Люблю тебя, беда моя клубничная, — шепчу в затылок, проваливаясь в темноту. — Кажется, всю жизнь люблю. И скучаю столько же.

Ответила ли она что-то — уже не слышу. Проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

Короткий, правда.

Утреннюю тишину прорезает радостный, оглушительный визг. Маленький ураган проснулся и вовсю носится по кровати, прыгая по нам, как по батуту. Спать хочется пиздец. В глаза словно песка засыпали, но надо вставать. Сегодня слишком важный день, чтобы его проспать.

Выдыхаю сдавленное «оуф» под тяжестью крошечного тела, метко приземлившегося прямо на мои многострадальные ребра.

— Мама! Мама, папа с нами спит...

Громким шепотом ставит в известность мать. Раздирая один глаз, наблюдаю, как Мира рядом сонно жмурится, пытаясь прикрыть припухшую губу краем одеяла. Но разве от маленькой проныры что-то скроешь? Внимательная и дотошная. Мой характер.

— Мам, а что с ротиком?

Взволнованно перетягивает одеяло на себя.

Перехватываю инициативу, пока Бу не насочиняла лишнего. С нее, блядь, станется.

Сгребаю мелкую в охапку, утыкаюсь небритой щекой в мягкую макушку. Эмми радостно визжит, громче будильника бьет по ушам, способствуя пробуждению.

— На пиратском корабле начался шторм, качка... — подмигиваю Мире через голову дочери. — Уффф. Еле отбил нашу маму у пиратов.

— О-о-о... — округляет рот, широко распахнув свои огромные глаза.

Приманиваю дочь пальцем, намекая на тайну, которую сообщу только по секрету. На ушко. Дочь послушно склоняется и замирает. Делюсь расписанием дня: сегодня по плану утренник, куча ее друзей, штурмующих два этажа. Аниматоры под прикрытием и торт со свечами — всё расписано по минутам.

— А завтра... — делаю паузу, подпитывая детский интерес. — Завтра полетим домой. Все вместе.

После целой тучи вопросов разбойница задает самый волнующий:

— А как же Ли? — складывает бровки домиком переживательная малышка.

— Если хочешь, возьмем с собой.

— Ура! — громко хлопает в ладоши, снова переходя на шепот. — Его хочу взять. А Гритта и Шон? — хмурится, поглядывая на наблюдающую за нами Миру. — Их можно не брать?

Да моя ж ты девочка. Нутром чует лишних людей в нашей банде.

— Этих двоих в самолете не будет, — чеканю уверенно. — И в жизни тоже. Места закончились.

Задумывается, переваривая новости, а потом выдает то, от чего у меня сбоит дыхание и вырывается искренний хохот:

— Значит, раз мама не женится на Шоне... на ней женишься ты?

Снова эта «принадлежность» Миллера к женскому полу веселит. Малышка бьет не в бровь, а в глаз. Счастливый смех Миры тонет в подушке, а я смотрю в честные, любопытные глазенки с четким пониманием: на этот бой я выйду с самым большим удовольствием в жизни.

— Еще как, малыш. Еще как.

Эпилог

Мира

— Are you sure, Mi? (Ты уверена, Ми?) — шепчет Лиам, косясь на соседнее кресло. — I get it, of course: the guy looks like he walked straight off the cover of some bad-boy magazine, and I bet he's absolutely wild in bed… But are you sure you're ready to drop everything and fly after him? (Я, конечно, всё понимаю: парень выглядит так, будто сошел с обложки журнала про плохих парней, и в постели наверняка творит абсолютную дичь… Но ты уверена, что готова бросить всё и лететь за ним?)

— Are you out of your mind, Lee? (С ума сошел, Ли?) — перевожу взгляд на спящих в обнимку Матвея и Эмс.

— Don't sweat it, babe. The kid's got her headphones on, and your Fighter doesn't know a lick of the language. You said so yourself (Не парься, детка. Малышка в наушниках, а твой Боец ни слова не понимает по-английски. Сама же говорила). — отмахивается друг. — Come on, let's gossip. How is he in bed? Is he as good as his abs? (Ну же, давай посплетничаем. Как он в сексе? Так же хорош, как его торс?)

— Want to hold a candle? (Хочешь свечку подержать?) — раздается хриплый, ленивый бас из соседнего кресла.

На вполне хорошем английском. Разве что с минималистичным, чертовски сексуальным акцентом.

Не знаю, что удивляет больше: то, что Аристов всё это время подслушивал, притворяясь спящим, или его прокачанный английский.

Помнится, раньше его познания были где-то на уровне начальной школы и божьей милости.

Черт. Я ведь действительно всё это время полагалась на его незнание.

Смотрю на Матвея, не в силах скрыть панику. Судорожно воскрешаю в памяти, сколько раз сознательно говорила при нем на английском, уверенная, что нахожусь в безопасности. Сколько личного и лишнего успела наболтать...

Пипец.

Лицо заливает краской. Щеки горят.

— Давно подтянул язык? — выдавливаю из себя, почти не дыша.

— Да года три как, — не открывая глаз, уведомляет, растягивая губы в самодовольной ухмылке.

Следующие пару часов летим в гробовой тишине. Лиам преувеличенно усердно разглядывает облака за иллюминатором, а я сгораю от смеси дикого стыда и странного, щекочущего возбуждения.

Попалась.

Визг шасси о полосу, жесткий толчок, легкая тряска при торможении. И следом — излюбленная земляками традиция: салон самолета заполняют громкие аплодисменты.

Мы прилетели.

Привет, Россия.

Лиам, хоть и обещает прилетать в гости едва ли не каждый месяц, остаться здесь не может — его жизнь прочно привязана к Штатам. Для него и для Эмс это первое знакомство с моей родиной.

Знакомый и одновременно до неузнаваемости изменившийся аэропорт Шереметьево. Именно отсюда я когда-то улетала, трусливо сбегая от проблем, разбитого сердца и посеянных моим личным Мориарти страхов.

Мы идем по длинным стеклянным коридорам к зоне выдачи багажа. Мимо суетливо тянутся люди, а перед глазами уже плывет монотонный круг багажной ленты, на которой мелькают разноцветные чемоданы.

Наша мармеладина мотает растрепанными хвостиками из стороны в сторону, засыпая вопросами то Матвея, то притихшего Лиама. Но весь этот внешний шум доходит до меня словно сквозь плотную вату — будто заложенные при посадке уши так и не разложило.

Смятение.

Наверное, это единственное слово, способное