Жвачка 2 - Э. Мадес

Разношерстная толпа вокруг давит на сознание. Всё почти так же, как в тот день, когда я прилетела сюда, чтобы танцевать на сцене Большого. Память безжалостно подкидывает картинку: вот здесь, прямо напротив сувенирной лавки, я когда-то выронила из рук наушники, впервые за долгие годы увидев Матвея.

Поворачиваю голову и смотрю на него нынешнего.

Чертовски красивый. Взрослый. Уверенный в себе мужчина.

Он предсказуемо приковывает к себе взгляды проходящих мимо женщин. Им глубоко плевать на сидящую у него на плечах маленькую девочку и на очевидный статус «занят». Они буквально пожирают его глазами, а меня внутри привычно подбрасывает, точно на дорожных выбоинах. Он всегда был таким — ходячим магнитом для противоположного пола.

Матвей перехватывает мой взгляд. Тепло улыбается и одними губами спрашивает:

«Всё в порядке?»

Сухо киваю.

— Смотри, — он осторожно берет меня за локоть и указывает в сторону стеклянных ограждений, где шумит плотная кучка встречающих.

Кажется, воздух в легких превращается в стекло.

Замираю.

Забываю, как дышать.

В паре десятков метров, стоя вполоборота, замер отец. Рядом мама — суетливо, нервными движениями поправляет воротник его голубой, в цвет глаз, рубашки. Чуть поодаль переминаются с ноги на ногу Лешка с Ильей. Ким и… Боже, счастливая, сияющая Майя.

А в самом центре этой безумной толпы стоит дедушка.

Словно оторванный от времени и пространства.

Моя главная боль, моя вечная недосказанность и очень дорогой человек.

Он смотрит прямо на меня, упрямо улыбается в седые усы и медленно, широко раскрывает руки для объятий. Так, словно не было этих лет разлуки, страха и глупого молчания.

Отпуская руку Матвея, срываюсь на бег.

Несусь пятилетней девчонкой, которую дедушка водил на первые занятия балетом.

На ходу стираю со щек горячие слезы и просто лечу вперед — в теплые руки, которые пахнут детством и абсолютной поддержкой.

Всё важное наконец-то сбылось.

Любимый мужчина больше не отпустит. Верный друг рядом. Дочь счастлива, а впереди — светлое будущее в окружении семьи.

Я наконец дома.

Теперь уже навсегда.

Матвей. Шесть лет спустя

Привычный мускусный запах вперемешку с резиной и разогретыми мазями. Так пахнет мой зал.

За шесть лет выкрики кихапов и шлепки ударов стали моим вторым дыханием. Сквозь мерный стук тяжелых ударов по мешкам и скрип борцовского ковра я отчетливо ловлю хлесткий, сдвоенный звук ударов на ринге.

Стою, опершись локтями на канаты, и не свожу глаз со спарринга двух молодых бойцов. Рядом, привычно заложив руки за спину, замер Константиныч. Прошлые травмы и возраст берут свое, но взгляд старого тренера остается прежним — рентген, а не взгляд.

— Смотри, как дистанцию режет, — негромко, одними губами произносит Константиныч, кивая на загорелого парнишку в синих шортах. — Шаг — подшаг, углы чисто ловит. У Гаджиева нашего тайминг от бога. Чуйка борцовская.

— Тайминг-то от бога, а левая рука где? — недовольно бурчу, фиксируя очередную атаку. — Опять после джеба ее у бедра оставляет. Ислам! Руку к челюсти верни! Перекроют — спать ляжешь!

На ринге шестнадцатилетний Ислам моментально подбирается. Он двигается легко, пружинисто, с явным бэкграундом хорошего вольного стиля, но сейчас упрямо пытается перебить соперника в стойке. Напротив него работает Антон Марков — парень плотный, базовый тайбоксер, который методично поддавливает, стараясь запереть Гаджиева у канатов.

— Зря ты к нему цепляешься, Матвей, — ухмыляется в усы Константиныч. — Парень пашет за троих. Функционалка — дай бог каждому, бензобак бездонный. Во втором раунде темп не сбавляет, кардио как у легковеса в UFC. В партере накрывает наглухо, контроль сверху плотный, тазом вяжет намертво. Я на него, грешным делом, большие планы строю. На следующую Россию по ММА среди юношей выставлять надо.

— Перспективный, — неохотно соглашаюсь, хотя внутри всё согласно переворачивается.

Я вижу Ислама насквозь. Вижу его голодный, дикий взгляд, его сумасшедшую менталку, когда парню ломают нос, а он только скалится и прет вперед. Я вижу в нем себя. Точно такого же безбашенного, колючего, готового расшибиться ради победы. И именно поэтому спрашиваю с Гаджиева вдвойне, не прощая ни единой помарки, тогда как к тому же Маркову отношусь снисходительнее.

Хотя... есть и еще одна причина. Намного более личная, зубастая, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Ислам! Проход в ноги через уклон! Не застаивайся на линии атаки! — рявкаю я, когда Марков едва не цепляет Гаджиева тяжелым хай-киком.

— А парень-то девчат наших в зале с ума сводит, — как бы между прочим замечает Константиныч, хитро прищурившись. — Особенно одну. Одиннадцатилетнюю. Которая у нас теперь «помощник администратора». От октагона глаз не отводит.

Я внутренне подбираюсь, кулаки на канатах сжимаются сами собой. Перед глазами встает лицо Эмми. Моя разбойница, маленькая копия моей Бу, в последнее время находит тысячи предлогов, чтобы приехать в зал именно к вечерней группе старших юношей. То водичку занесет, то бинты «забудет». И этот нехороший, слишком взрослый, горячий блеск в ее глазах, когда она смотрит, как Ислам работает на лапах...

До боли знакомый взгляд. Точно так же моя Жвачка когда-то смотрела на меня. Тогда я зеленым был — не выкупал. Сейчас же осознание зарождающейся проблемы накрывает с головой.

Меня от этого блеска откровенно потряхивает. Ей одиннадцать, но характер там — пороховая бочка. Худшая смесь моих худших качеств и непробиваемого упорства матери. Если она нацелилась на этого пацана, то из-под земли его достанет, когда вырастет.

А Исламу-то, конечно, и дела нет до малолетки. Жаль только, что бесформенные малолетки имеют свойство вырастать и превращаться в соблазнительных длинноногих, мать их, лебедиц. Пока Гаджиев держит дистанцию, но я своим слишком вовлеченным взглядом замечаю, как он на секунду замирает, ощущая ее внимание.

Две искры в одном помещении. Рано или поздно полыхнет так, что разнесет весь мой зал.

Ну уж нет. Этому не бывать.

— Ей одиннадцать, Константиныч. Рано еще на пацанов смотреть. Пусть о математике думает, — отрезаю я, пытаясь унять глухую тревогу в груди.

— Ну-ну, — тихо смеется старик, и этот смех чудится мне скрипом сухой ветки. — Круг замыкается, Матвейка. Жизнь — штука цикличная. Помнишь, как с моей Мирой вокруг друг друга кругами ходили? Вот теперь садись в первый ряд, покупай попкорн. Будешь на своей шкуре тестировать, каково это — быть меж двух огней. С одной стороны — взрослеющая кровиночка, втрескавшаяся по уши в твоего воспитанника. С другой — боец, не совпадающий сам с собой. И поверь мне, твой Ислам — это ты же, только в кубе. Вспомнишь мои слова, когда он нашу Эмми