В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Отчаянно умоляю подсознание подменить лицо, превратить мучителя в кого-нибудь другого — в того, кто не выжжет меня дотла. Но тщетно. Картинка предельно четкая: его лицо, искаженное садистским наслаждением от моей боли.

И тогда все выстраивается в единую картину. Наконец-то сходится.

Хронические циститы; то, что мочилась в постель чуть ли не до тринадцати лет; разгадка тех внутренних разрывов и дней, когда просто не могла сидеть. Его отказы купать меня в детстве — видите ли, считал подобное «неподобающим»; полная неспособность его обнять; то, как тело инстинктивно сжималось в комок, лишь бы не соприкасаться с его кожей.

Теперь все сходится.

Меня изнасиловали.

В последующие несколько месяцев я буду вспоминать каждую ночь, когда он прокрадывался в спальню, оставаясь ночевать. Буду вспоминать, как на следующий день водил меня по магазинам, откупаясь от чувства вины. Вспомню, как любые его прикосновения казались грязными, лишенными невинности — ведь он видел во мне не маленькую девочку, а желанную добычу. Вспомню, как за семейным ужином садился рядом и тайком поглаживал меня по ноге. Вспомню, как откровенно выделял меня на фоне Калеба.

Я вспомню абсолютно все.

И каждый божий день превратится в персональный ад под гнетом преследующего лица и воспоминаний обо всем, что он сотворил.

Эта правда разрушит отношения, украдет сон, сделает любые прикосновения невыносимой пыткой. Она заставит возненавидеть собственного парня и пустит под откос карьеру, потому что всякий раз, уловив знакомый звук, запах или заметив похожее лицо, я снова буду видеть этого монстра — парящего в кромешной тьме, приказывающего заткнуться, быть хорошей девочкой и терпеть.

Я буду слышать его тяжелое пыхтение прямо над ухом, и придется трясти головой, чтобы стряхнуть наваждение.

Буду чувствовать, как его пальцы скользят по коже, и придется ошпаривать себя в душе кипятком, лишь бы смыть грязь.

Меня будет мутить при одном только звуке его имени.

Правда будет пожирать заживо, изо дня в день, а я не смогу ничего с этим поделать.

Потому что меня изнасиловали.

Все началось, когда мне было всего три года, и кошмар не прекращался, пока не исполнилось почти четырнадцать.

Я была ребенком, над которым надругался тот, кому должна была безоговорочно доверять — человек, которого семья с распростертыми объятиями пустила в свой дом.

Меня изнасиловали, и теперь я вспомнила, как многого он меня лишил.

И уже никогда не стану прежней, воскресив в памяти все то, что он отнял, оставив после себя лишь истерзанную, сломленную оболочку.

Глава 45

Маттео

Маттео: Напиши, как закончишь, я за тобой заеду думаю о тебе, Птичка ты невероятно сильная, ты со всем справишься

Птичка: Спасибо, но я хочу пройтись пешком

Маттео: Это же больше часа ходьбы

Птичка: Мне это нужно. Нужно побыть одной и проветрить голову

Маттео: Только скажи, и я мигом примчусь

Птичка: Я знаю, спасибо

От моего непрерывного хождения в ковре уже скоро протрется колея.

Больше часа я меряю шагами комнату из угла в угол — ровно столько времени требуется Айви, чтобы дойти от кабинета психотерапевта до дома. Поверить не могу, что я вообще об этом думаю, но какое счастье, что Калеба сейчас здесь нет. Иначе я бы не смог и дальше держать лицо.

Впервые в жизни мне не удается спрятать свои эмоции за той самой стеной, которую я воздвиг вокруг собственного сердца. Осознание того ада, через который прошла Айви, причиняет невыносимую боль. Этот удар обрушился на меня с мощью океанского цунами, и вся стена, каждый кирпичик, который я бережно укладывал годами, рухнул после ее признания.

Все мое тело гудит от тревожного напряжения. Я пытался дописать код для Кирана, но только наделал кучу ошибок, и в итоге потратил больше времени на их исправление, чем на работу.

Когда звонит телефон, я едва не выпрыгиваю из собственной кожи. На нервах я даже не смотрю на определитель номера и сразу смахиваю по экрану.

— Птичка? — отвечаю я.

Повисает секундная пауза, а затем в трубке раздается голос, который я начал ненавидеть еще с четырехлетнего возраста:

— Маттео, это так ты отвечаешь на звонки? Крайне непрофессионально.

Мои глаза непроизвольно закрываются, ноздри раздуваются в попытке сдержать глубокий, обреченный вздох.

Мне требуются все мои силы, чтобы не бросить трубку.

— По этому номеру я не принимаю рабочие звонки. Все деловые вопросы решаются через моего агента.

Презрительное фырканье заставляет мои губы искривиться в гримасе.

— Да-да, это было весьма очевидно по твоему ответу.

Во время таких — к счастью, редких — звонков я искренне жалею, что мне не хватает духу просто заблокировать номера их обоих. Видимо, во мне дремлет мазохист. Несмотря на то что я давно простился с мечтой о нормальных отношениях с родителями, я так и не смог вычеркнуть их из своей жизни окончательно. Какая-то жалкая часть меня все еще продолжает надеяться, несмотря на то что их поступки раз за разом доказывают обратное.

Несмотря на то что ущерб, который они мне нанесли, уже невозможно исправить.

Возможно, однажды я наберусь сил и сделаю это.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, переходя сразу к делу, и бросаю взгляд на часы.

Айви уже должна была вернуться. Почему ее до сих пор нет? Может, пойти поискать ее?

— Почему ты решил, что мне что-то нужно?

Я выдерживаю паузу, не произнося ни слова. Знаю, что он первый сдастся. И действительно, секунд через тридцать раздается недовольное цоканье:

— Хорошо. Твоя мать устраивает большой прием, и она была бы признательна, если бы ты присутствовал.

А я был бы признателен за ее присутствие в моем детстве. Но, увы, мы не всегда получаем то, чего хотим.

Звук ключа, поворачивающегося в замке входной двери, заставляет меня резко бросить:

— Я пас, спасибо.

Сбросив вызов прямо под возмущенный возглас отца, я швыряю телефон на диван и спешу к двери, но замираю на месте, едва мой взгляд падает на мою девочку.

Ее глаза покраснели и опухли, плечи безвольно опущены, лицо приобрело пепельный оттенок, а от той искры, которую мы так старательно разжигали, не осталось и следа. Сумочка соскальзывает с ее плеча и падает на пол, когда она медленно поднимает на меня взгляд.

Я был к этому готов. Я читал о том, через что проходит пациент во время терапии, и знаю, каких нечеловеческих усилий стоит переработка тех травмирующих эмоций, что годами были заперты в теле.

Это выматывает. Хуже того — полностью