Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

— Садитесь в экипаж, неара Торн, — командует Кайан, привязывая повод Оникса к скобе у козел. — Доедем.

Марта помогает мне подняться внутрь, шадхар садится на место кучера, и экипаж трогается с места, гремя колесами по каменной мостовой.

— Вам нехорошо? — спрашивает Марта, напряженно всматриваясь в меня.

Качаю головой. Адреналин схлынул, боль начала распространяться от раны, запах крови ударил в нос — и мне стало душновато. А, может, я все же отпила немного отравы Крауга. Не смертельно, но неприятно, потому что перед глазами слегка плывет, а на лбу выступил пот.

— Меня злит, что нельзя просто взять и придушить этого отморозка, — говорю я. — Он слишком самоуверен, поэтому делает очень много ошибок.

— Так почему же тогда шадхар не сделает этого? — недовольно бурчит Марта.

— Потому что не в Крауге корень зла, — я пожимаю плечами. — Если обрубить одну из плетей ядовитого растения, корень останется в почве и даст новые ростки. Этого нельзя допустить.

Экономка отводит глаза, глядя в окно.

— А разве можно допустить, что, пока эта плеть жива, будут страдать невиновные? — спрашивает она.

— Может, именно поэтому я здесь? — я пожимаю плечами. — Это не второй шанс, а возможность исправить какие-то ошибки прошлой жизни, выдержав испытание? Может, это не Хранительница одарила меня, а Айдарис помогает Жнецу решить, что со мной делать?

Я все же плохо разбираюсь в хитросплетениях отношений местных божеств. Но твердо поняла, что у них разделение по функциям: Хранительница одаривает, Айдарис судит, а Жнец… Жнец приводит приговор в исполнение, и уж он-то жалости не имеет.

— Боги не действуют в одиночку, Элис, — говорит Марта. — Может, вы и правы. Но тогда я выбираю остаться с вами, чем бы это ни было.

Обхватываю пальцами раненой руки ее ладонь.

— Спасибо.

До аптечной лавки мы едем недолго. Кайан наверняка слышал весь наш разговор, вот только узнать, что он об этом сам думает, я смогу позже. Я почему-то уверена, что он не будет скрывать от меня ничего.

Аптека оказывается узкой лавкой с темно-синей вывеской, на которой облупленной краской нарисована ступка. В окне стоят банки с сушеными травами, пузырьки с настойками и какие-то металлические приспособления, понятия не имею, зачем нужные. Все вроде прилично, но пахнет внутри так резко, что я сразу морщусь: спирт, причем явно не лучшего качества, полынь, старая мята и что-то сладковато-приторное, вызывающее тошноту.

Аптекарь поднимает голову от книги и тут же меняется в лице. Конечно, первым он видит Кайана. Мензурка падает из грубых пальцев аптекаря и разбивается о каменную столешницу.

— Господин ш-ш-шадхар, — заикаясь, говорит аптекарь. — И н-неара Торн. Какая неожиданность.

Его пухлая нижняя губа дрожит под отросшими седыми усами с желтоватым оттенком.

— Бинты и чистую воду, — командует Кайан.

И аптекарь, не обращая внимания на расползающуюся зеленоватую лужу на столешнице, кидается вглубь помещения.

Шадхар достает из-за прилавка стул и усаживает меня, резко убирая мои пальцы с раны.

— И это царапина? — тихо рычит он.

Рассечение не очень глубокое, но длинное, практически во все предплечье — клинок прошел по касательной. Я даже думать не хочу, что было бы, если бы я не закрылась рукой.

— Вот, — аптекарь выставляет перед нами миску с водой, бинты, тряпицы и флакон с… — Как просили: бинты, ткань. И еще спирт, хотя вы не просили.

— Это ваш лучший спирт, ноар Беззель? — удивленно спрашиваю я.

— Здесь, знаете ли, не для питья спирт продается, — бурчит аптекарь.

— То есть для разного рода настоек вы его же используете? — уточняю на всякий случай. — И плевать, что примеси мешают нормальному действию веществ?

Аптекарь бросает на меня раздраженный взгляд и не отвечает. Значит, его. Вопрос качества местных лекарств отпадает сразу же. Возможно, он просто не понимает, чем жертвует, когда оставляет примеси в спирту, возможно, просто экономит время, силы, а значит, деньги.

— Марта, принеси настойку из цетрарии, — говорю я и тут же ловлю на себе взгляд Кайана. — Она в левом отделении, в темном флаконе. Зеленая пробка.

Экономка кивает и исчезает за дверью.

Я прикусываю губу, когда Кайан стилетом разрезает рукав. Воздух касается раны, и по телу пробегает дрожь. Шадхар замирает на мгновение, разглядывая порез. Кайан настолько напряжен, что мне кажется, что хватит малейшей причины, чтобы он взорвался. Опасно, потому что неправильно для сдержанного шадхара, а здесь — посторонние глаза.

Его челюсти сжаты так сильно, что на скулах ходят желваки, а в глазах мелькает опасное золото. Но руки действуют четко, словно все движения были отточены до автоматизма. Может, так оно и было — в сражениях его прошлого.

— Клинок мог быть отравлен? — спрашивает Кайан, освободив рану и осматривая ее.

— Сложно сказать, — сипло отвечаю я, стараясь дышать ровнее. Голова все еще кружится. — Если вы про что, что мне дурно, так это просто реакция на кровь. И немного на… лекарство дядюшки. Можно спросить господина аптекаря, должно ли так быть.

Аптекарь поднимает подбородок и расправляет плечи.

— Дурно? От моего лекарства? — едва ли не фыркнув, говорит он. — Если вы можете придраться к качеству моего спирта, то уж дозировки для ваших капель я соблюдал с точностью. От них вы можете хотеть спать, но быть дурно вам не должно.

Ну да. Точные дозировки типа “щепотки” и “на глаз” легко соблюдать. Но если он так уверенно говорит, несмотря на присутствие шадхара, которого он испугался, когда мы вошли, то я склонна думать, что вряд ли он лжет.

Я пробегаюсь глазами по полкам, витринам. Особенно с пустой тарой, выискивая такой же пузырек, как лежит у меня в рукаве.

— Ну уж спать, ноар Беззель, я определенно не хочу, — отвечаю я.

Кайан тем временем уже “прогревает” ткань — точно так же, как я учила его с ожогом Марты. Потом кипятит воду, остужает магией. Меня не покидает странное чувство — он запомнил и делает это не потому, что я сказала, а потому, что сам решил, что