Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

— Милая моя, людям достаточно лишь дать повод, и что бы потом ни говорил…

Он берет чайник, наливает в чашку чай. Руки чуть дрожат. Еще бы, с его образом жизни-то.

Я не отвечаю на его слабую отговорку и очень внимательно слежу за действиями. Ничего подозрительного — все одинаково в обе чашки.

— Помнишь, как твоя матушка говорила? Горячий чай помогает в самые темные моменты.

— Мама много что говорила.

— Да, — Крауг театрально вздыхает. — Она бы не хотела видеть тебя в таком положении, Элис. Под следствием. Под надзором мужчины, который не знает жалости. Среди долгов и разрухи.

Среди долгов, которые он же ей и создал. Человек, который по-настоящему не знает жалости.

Крауг ставит чашку передо мной. Потом, словно спохватившись, достает из внутреннего кармана маленький темный пузырек.

— Надеюсь, ты не забывала все это время пить свои капли? — спрашивает отчим почти ласково. — Я сегодня специально ради тебя зашел к аптекарю.

Я неимоверным усилием останавливаю себя от того, чтобы вцепиться ногтями в лицо этого му… мужика с видом заботливого дядюшки и сеточкой капилляров на носу.

Запах ударяет мгновенно. “Сонная лоза”. Лаванда. И за этим — горькая, приторная нота, от которой мои пальцы сами собой сжимаются на подлокотнике. Меня снова ведет о этого отвратительного воспоминания.

Я медленно выдыхаю. Крауг льет из пузырька в чашку, даже капли не считает.

— Вот так, — говорит он. — Выпей, дитя мое. Мы поговорим спокойно.

— Конечно, ноар Крауг, — отвечаю я и берусь за чашку.

Я бросаю взгляд на пустой пузырек, который отчим положил рядом. Обхватываю губами край чашки и наклоняю ее, делай вид, что отпиваю. От этого запаха меня мутит — столько там гадости, что мне кажется, если я сделаю хоть один глоток, как я планировала для инсценировки, этого будет достаточно для хрупкого тела Элис.

И ведь не побоялся даже при Марте. Думает, что экономка не поймет? Или не донесет? У меня даже закрадывается мысль, а не готовит ли он что-то нехорошее и для Марты.

Мне бы поменять чашки, да не прокатит — он все равно заметит, пить не станет. Можно прямо сейчас заявить во всеуслышание, что Крауг пытается меня отравить. Но если Кайан и Рейнар считают, что за ним кто-то стоит, то так можно порвать тонкую ниточку, и что тогда делать?

Нет, надо быть хитрее. Надо собрать доказательства, но оставить пути к отступлению и попытаться спровоцировать Крауга. А потом ждать и надеяться, что мы будем готовы.

Пить нельзя, но сделать вид — нужно. Глотаю вязкую слюну, борясь с тошнотой, почти непритворно судорожно вдыхаю.

— Милая, тебе нехорошо? — наигранно спрашивает Крауг.

Вижу, как Марта уже готова сорваться с места.

— Не будет ли вам так угодно, — тихо прошу я отчима, — открыть окно. Мне душно.

Даже для вида кладу руку на грудь. Крауг разве что только не расползается в улыбке, поднимается с места и отходит к окну. Я одним движением подтягиваю к себе пустой пузырек, прячу его в рукаве и, пока отчим еще не повернулся, “случайно” роняю чашку.

Она падает на блюдце. Тонкий фарфор разлетается на осколки, а вонючий чай расплескивается по белоснежной скатерти. К моему неудовольствию, на мое платье тоже попадает несколько капель, но зато нет чая — нечего пить, правда? Остается надеяться, что Крауг не подготовился к этому, захватив второй пузырек с отравой.

Отчим резко оборачивается на грохот.

— Ох, ноар Крауг! — грустно улыбаюсь я. — Так пальцы ослабли, что чашечку… не удержала.

Ноздри отчима хищно раздуваются, его кулаки сжимаются и разжимаются, как будто он пытается взять себя в руки.

— Я же говорил, — улыбка, которую он пытается натянуть на лицо, то и дело сползает, — что тебе нужны успокоительные капли.

— Мне нужно, ноар Крауг, — спокойно отвечаю я, складывая осколки в уцелевшее блюдце, — понять, для чего все же вы меня сюда позвали.

Не ждал этого вопроса: наверное, считал, что и так все уже объяснил намеками. Но куда деваться, если ответ я до сих пор не получила?

— Я могу все уладить насчет этих обвинений и слухов, — тихо и медленно произносит отчим. — Совет не хочет громкого дела. Рад’Исент мешает многим. Твое заявление о том, что он давил на тебя, удерживал, принуждал к показаниям… смягчит твое положение. Я заберу тебя из поместья. А потом, когда все утихнет, я устрою твою судьбу.

— С давним знакомым, который ищет тихую и покорную супругу? — уточняю я.

— У всех свои запросы и потребности, Элис, — отвечает Крауг. — Он состоятельный человек, и ему надо, чтобы его жена просто была покорной и молчаливой.

— Как я? — соединяю кончики пальцев перед собой и чуть подаюсь вперед, опираясь локтями на колени. — Вы правда уверены, что я буду молчалива и покорна? Или вы рассчитываете, что он меня сломает? Ведь он тоже из таких людей?

Крауг моргает.

— Что?

Он меняется в лице. Кажется, до него начинает доходить. Крауг наконец-то смотрит со стороны на весь разговор, на все мои реплики, на тон, на то, что на столе нет пузырька, а чай так и остался не выпит.

— Кто ты такая? — спрашивает он.

— Неара Элис Торн, — пожимаю плечами. — Кем же мне еще быть? Или у вас, ноар Крауг, уже проблемы с узнаванием? Вот и Марта скажет, что я Элис.

— Моя падчерица плакала, если на нее повысить голос. Она краснела, если мужчина смотрел дольше положенного. Она не знала, где лежат счета, и боялась собственной тени. А ты… Ты сидишь здесь, смотришь мне в глаза и говоришь так, будто…

Я пожимаю плечами и поднимаюсь.

— Возвращение из-за грани, ноар Крауг, меняет людей, — произношу я, а отчим бледнеет. — Жнец просил вам передать, что видит все, Хранительница, что прощает не все, а Айдарис взвешивает ваши поступки. Я в полном рассудке и могу свидетельствовать перед кем угодно, что шадхар Рад’Исент не делал ничего, что бросило бы тень на