Сера - Калли Харт

Должно быть, это было невыносимо пережить, как вырывают зубы. А не иметь возможности питаться? Это и правда была бы медленная смерть. Но Фоули уже веками находился в Аммонтрайете. Не может быть, чтобы он всё ещё медленно умирал от голода. Он выглядел крепким. Достаточно здоровым. Что подводило к вопросу:

— Если они отвергли его, и Малкольм вырвал ему клыки, тогда как он до сих пор жив?

Кингфишер отставил миску с рагу, аппетит исчез.

— Думаю, Тал всё это время кормил его. Он бы не позволил сослать Фоули на мёртвые поля.

— То есть Малкольм позволил Талу спасти его?

— Скорее, Малкольм позволил Талу держать его как питомца. Фоули проявил неуважение к короне, отказавшись преклонить колено, но Таладей всегда был главным проектом Малкольма. Он, вероятно, позволил Талу оставить Фоули как способ дерзко им манипулировать. Или использовал его как разменную монету в обмен на послушание Тала. Было миллион способов, которыми он мог обратить присутствие Фоули в Аммонтраейте себе на пользу.

Малкольм заставлял Тала творить невыразимые вещи. Он держал его близко, всегда следил за ним своим жестоким взглядом, но более тысячи лет вампир не сломался. Он находил скрытые, маленькие пути, чтобы бунтовать против своего господина. Он был силой добра, где только мог. Он спас жизнь Фоули и мою. И всё же.

— Почему Рен так его ненавидит? Тала? — спросила я. — Стоит кому-то упомянуть его имя, и Рен встаёт и уходит из комнаты. Я наблюдала это неоднократно.

Кингфишер тяжело выдохнул:

— Всё сложно. Но если коротко. Когда-то Эверлейн была влюблена в Таладея. Они были обручены. И за ночь до их свадьбы Тал сбежал из Зимнего дворца, вопреки воле отца и приказу короля, и пал на колени перед троном Санасрота.

— По своей воле?

Кингфишер кивнул.

— Но почему? Если он ненавидел Малкольма и всё, за что тот стоял, зачем он сделал это?

— Почему любой мужчина совершает безрассудные поступки, Саэрис? — тихо сказал Кингфишер. — Он сделал это, потому что был влюблён в другую. Он сделал это ради Зовены.

ГЛАВА 21 – Дайантус

КИНГФИШЕР

Когда-то давно жил пират по имени Джэкин Прёст.

Этот мужчина был похож на обдуваемое ветрами дерево. Его узловатые руки казались сплетёнными из одних лишь сучков, а вены, извивавшиеся по его предплечьям, вздувались и переплетались, словно толстые корни, ищущие хорошую землю. Я однажды врезал ему, когда застал его за шулерством в карточной игре. Это было ещё до Гиллетри, разумеется. До многого. В те времена я ещё знал, что такое смех, и все мои друзья были живы. Но не в этом суть. Суть в том, что я ударил его и сломал себе руку. На полное заживление ушла целая неделя, и даже потом тупая ноющая боль в связках держалась почти месяц. Всё из-за черепа этого жулика, толщиной с корабельный брус.

Когда я проснулся, то приготовился, ждал, что знакомая вспышка боли расцветёт звёздным взрывом в моей правой руке. Но боли не было.

Шёл… дождь?

Мягкий, шелестящий шум за окном был похож на дождь, но нет. Я был в Зилварене. Это был вовсе не дождь, это песок тихо бился о стекло и шуршал, скатываясь с шиферной крыши наверху.

Я слушал песок и медленно вспоминал, что происходило в моих снах.

Долина на границе земель Калиша.

Я только что был там с Саэрис.

Я стащил с неё одежду и выебал до одури, а она накормила меня, чтобы я смог исцелиться.

Когда я поднял штанину, там был кончик тату, что она оставила мне. А моя рука? Я поднял её перед лицом, поворачивая то так, то этак. Свет из окна лился на кожу, окрашивая её золотом, пока я искал хоть какой-то след травмы.

Этого просто не могло быть…

— Что? Да ну нахрен! — Кэррион звучал очень впечатлённым.

Я раздвинул пальцы и посмотрел через них, увидев, как он стоит в дверях по пояс голый, вытирая сухой тканью вздувшиеся красные пятна, усеявшие его грудь и бока.

— Ты выглядишь так, будто подцепил какую-то поганую сыпь, — сказал я.

— Что? Какую ещё сыпь?

— Ту, что появляется, когда ты делаешь глупости своим хуем.

Лицо Кэрриона исказилось от ужаса.

— Не волнуйся. Через пару дней пройдёт. Только не чеши.

— Они даже не чесались, пока ты это не сказал! Почему тебя, блять, не покрывает эта хрень? И кстати, почему твоя рука цела? Костяшки были величиной с голлишские орехи, когда мы вернулись!

Я не знал, что такое голлишский орех и какого он размера, но мои костяшки действительно были чудовищно распухшими перед тем, как я заснул. Под кожей расцвёл целый букет чёрных и фиолетовых синяков, а теперь исчез. Рука была цела.

Хм. Как мне это объяснить, если я и сам толком не понимал, что произошло?

— Думаю, Саэрис помогла исцелить меня. Пока я спал.

Кэррион приподнял бровь, наклонившись в дверном проёме, словно так он мог рассмотреть меня лучше.

— Так вот почему от тебя несёт сексом? — сухо спросил он.

Я закатил глаза, поднимаясь с кровати.

— На этом разговор официально окончен.

Кэррион швырнул тряпку на стол рядом.

— Это просто вопиющая несправедливость! Ты мечтаешь о своей девушке, она тебя исцеляет. Ты трахаешься и просыпаешься как новенький. А я, блядь, вижу сон, что меня превратили в козла, и просыпаюсь с ртом, суше стеклянных равнин. Вдобавок усыпанный подозрительными пятнами!

— Она не моя девушка, Кэррион.

Он бросил на меня выразительный, крайне недовольный взгляд.

— Твой статус отношений с Саэрис Фейн это самое несущественное из всего, что я сейчас сказал, Кингфишер.

Я покачал головой, едва удержавшись от улыбки:

— Правда? Я вот так не считаю.

Он ушел из комнаты, продолжая бубнить себе под нос. Когда вернулся, в руках у него была стопка аккуратно сложенной одежды.

— Да, нас скрывает иллюзия, но сегодня нам нужно подниматься на поверхность, а ты весь в крови. Держи. Переоденься.

Я с подозрением уставился на сложенную одежду, которую он мне протягивал. Цвет… грязно-белый, сероватый. Свободный крой. Не помнил, когда в последний раз носил что-то, кроме чёрного или, на худой конец, тёмно-зелёного.

— Я могу просто магией убрать кровь, — недоверчиво сказал я. — Или создать себе новый комплект одежды.