Ведовская. Говорящая с тенями - Анна Лерн

пристанищем для отца-безумца. Полковник Родин взял на себя всю грязную работу: писал отчёты и заполнял бумажки, чтобы дело об убийстве так и не увидело разглашения. В империи умели хранить тайны. Особенно те, что касались тёмной изнанки жизни. Гвардейский мундир Арсения должен был остаться незапятнанным. Александр Васильевич распорядился, чтобы уже на следующее утро молодого человека отправили в Петербург, в расположение его полка, под присмотр надёжных лекарей. С Прасковьей Завьяловой всё было иначе. Её повезли в сырые, пахнущие плесенью подвалы секретного отделения. Что именно ждало её за их коваными дверями, оставалось только догадываться. А вот Евдокия Семёновна долго не могла прийти в себя. Она всё порывалась поцеловать мне руки, заливаясь горькими слезами и причитая, что «не уберегла ангелочка Серафиму». Нам с Александром Васильевичем стоило немалых трудов убедить испытывающую вину женщину, что такое зло было не под силу остановить обычному человеку.

Когда карета, наконец, тронулась, унося нас из Вырицы, я облегчённо откинулась на мягкое сиденье. Фима сидела рядом, совершенно счастливая, поглаживая свернувшегося на коленях Рыжика. Родин молчал, глядя на проплывающие мимо перелески. Наконец он перевел на меня свой задумчивый взгляд.

- Татьяна Александровна, я похлопочу о том, чтобы останки Глафиры были перезахоронены по-человечески на церковном погосте. Она была не вольна в своём поступке. То, что девушка сделала с собой, не являлось выбором отчаявшейся души. А воздействием сил, с которыми она не могла бороться. Мы не вправе считать это самоубийством в том смысле, какой в это деяние вкладывает церковь.

- Это было бы справедливо, Александр Васильевич, - поддержала я его. - Душа Глафиры не должна страдать вечно из-за чужой подлости. Пусть хотя бы теперь она обретёт покой под освящённой землёй.

Родин едва заметно улыбнулся и снова отвернулся к окну, погружаясь в свои думы.

* * *

Едва за моей спиной захлопнулась входная дверь особняка, я прислонилась к ней затылком и прикрыла глаза. Господи, дома... Привычные запахи подействовали на меня лучше любого лечебного бальзама. Но, несмотря на усталость, мои мысли постоянно возвращались к Дмитрию. Стоило только произнести мысленно его имя, как сердце сладко и томительно сжималось. Это было странное, новое для меня чувство... Я коснулась кольца на пальце, и мне показалось, что чувствую тепло ладони своего мужчины, его невидимое присутствие рядом. Мысль о скорой встрече с Северским кружила голову сильнее самого крепкого вина.

- Приехали! Наконец-то! – в холле появилась Прасковья. Её доброе круглое лицо светилось искренней радостью. – Сейчас, барыня, Григорий воду нагреет для ванны!

Увидев котёнка, горничная всплеснула руками.

- А это что за чудо?

- Рыжик! – гордо заявила Серафима, протягивая ей животное. – Мы найдём для него молока?

- Конечно, найдём, барышня! Пойдёмте со мной, я таких вкусных пирогов напекла! И киселя ягодного сварила!

Григорий тоже выглядел довольным. Он подхватил наши саквояжи и улыбнулся малышке:

- Смастерю хитрую игрушку твоему Рыжику. Будешь помогать?

- Буду! – Серафима посеменила за Прасковьей, стаскивая капор на ходу.

Дом мгновенно наполнился суетой, уютным шумом и тем самым ощущением безопасности, которого мне так не хватало.

Однако, несмотря на валящую с ног усталость, я первым делом отправилась в библиотеку. Зажгла свечи, достала лист бумаги и взялась за перо.

«Дорогая Полина!

Наконец-то я вернулась в свои родные стены. Поездка в Вырицу выдалась куда более изматывающей, чем я предполагала изначально. Скажи, как идут дела с Ириной Родиной? Удалось ли тебе продвинуться в этом вопросе? Я всем сердцем надеюсь, что те утраты, что она понесла по вине... недобрых людей, восполнятся миром и светом под твоим присмотром. Пожалуйста, не томи меня ожиданием. Ответ передай с моим верным слугой, который доставит тебе это послание.

Т. В.».

Запечатав письмо, я устало откинулась на спинку кресла, и моё внимание привлёк серебряный поднос, оставленный на краю стола. На нём лежал конверт из плотной дорогой бумаги, на котором красовался помпезный золотой вензель «Д». Я распечатала его и пробежала глазами по красивым строчкам:

«Глубокоуважаемая Татьяна Фёдоровна! Нижайше прошу простить за дерзость моего письма, но обстоятельства, в коих я нахожусь, перешли границы разумного и божественного. До слуха моего дошли сведения, что Вы обладаете редчайшим даром видеть сокрытое от глаз простых смертных. Я, Жан-Батист Донон, владелец одноимённого ресторасьона, взываю к Вашему милосердию! В моём заведении воцарился хаос, достойный кисти Босха, но на манер гастрономический. Повара крестятся и роняют сотейники, почтенные гости покидают залы в неистовстве! Вчера барон фон Шпиц лишился своего трюфельного паштета - тот буквально испарился с вилки прямо перед его носом! А мой лучший су-шеф клянется, что невидимая рука отвесила ему пощёчину, когда тот жарил каре ягненка! Молю о спасении чести "Донона". Ежели Вы не придёте, мне останется лишь заколоться собственным вертелом, ибо видеть, как над моим заведением совершается сие кощунство — выше моих сил...

J.-B. Donon» .

Я не выдержала и искренне рассмеялась, прижимая письмо к груди. После мрачной Вырицкой истории, это письмо казалось глотком свежего, пускай и приправленного паранормальщиной, воздуха. Это было именно то, что мне нужно для перезагрузки!

* * *

Ответ от Полины пришёл, когда я принимала ванну. Прасковья распечатала конверт и протянула мне послание.

«Моя дорогая Танечка!

Всё прошло успешно. Мы вырвали Ирину из лап зла. Душа её теперь свободна от чужой воли. Однако без последствий не обошлось. Женщина нема. Это горькая плата за снятие проклятия Вальмонта. Физически она здорова, но не может произнести ни слова. Я не опускаю рук. Завтра же я отправляюсь к одному духовнику. Если кто и сможет вернуть Ирине дар речи, то только она. Молись за нас.

Твоя Полина.».

Покинув тёплые объятия уже начавшей остывать воды, я накинула халат, подошла к камину и бросила письмо Тумановой в огонь. После чего тихо позвала:

- Адам, ты здесь?

Воздух в углу комнаты подёрнулся дымкой, и тут же передо мной появилась стройная фигура Поручика.

- Ma chère! Наконец-то! - радостно воскликнул он, изящно щёлкнув призрачными шпорами. - Я уже начал не на шутку переживать! Как прошла поездка, душа моя?

- Всё хорошо, Адам, - я улыбнулась, присаживаясь в кресло. - Дело в Вырице улажено. Тьма отступила, хоть и дорогой ценой. Но теперь, когда я вернулась, пора, наконец, взяться и за твоё дело. Я не забыла о своем обещании.

Поручик поклонился мне.

- Я буду безмерно, невыразимо признателен вам, Татьяна Фёдоровна. Моя совесть уже не в силах терпеть эти муки.

- А