Защитник - Ана Хуанг

в успехе команды, и мне действительно нравилось с ними общаться. По крайней мере, с большинством. Я помнил об их днях рождения, покупал им рождественские подарки и расспрашивал о выпускных и днях рождениях их детей. Это был мой способ выразить им благодарность за проделанную работу.

В результате персонал меня полюбил, и одним из преимуществ этой любви была моя способность просить о смелых одолжениях в короткие сроки, как, например, сегодня вечером.

— Куда ты меня ведешь? — Бруклин насторожилась. — Пахнет... грязью. И плесенью.

— Скоро узнаешь.

— Мы же не в подворотне «Разъяренного кабана», правда? Знаю, это любимый паб команды, но попрощаться с «Блэккаслом» можно и другими способами.

— Терпение, Лютик, — засмеялся я. — Мы почти пришли.

Я сделал повязку из её шарфа и заставил надеть её, прежде чем отвезти нас сюда. Я ожидал, что она по моим намёкам догадается, куда мы идем, но она нахмурилась от недоумения, пока я вёл её по туннелю.

Нельсон меня выручил, и ключ тяжело лежал у меня в кармане.

Через две минуты мы остановились перед металлической дверью. Я отпер её, осторожно протолкнул Бруклин и развязал ей повязку.

— Открой глаза.

Кашемировая ткань упала. Она моргнула и огляделась, её челюсть отвисла.

Ряды пустых сидений окружали нас, простираясь до самого ночного неба. Мощные стадионные огни мягко освещали поле, а в воздухе витал аромат свежей травы и холодной зимы.

Стадион «Блэккасла».

Это было потрясающе, когда семьдесят тысяч человек заполняли трибуны, и их крики были такими громкими, что сотрясали саму землю. Но когда поле было пустым и тихим, где царила лишь тишина и эхом разносились мечты о славе?

Это было волшебство.

— Как ты это сделал? — выдохнула Бруклин.

— Мне помог главный смотритель. Я же говорил, что могу очаровать кого угодно.

Ночной охранник также отключил нам трансляцию видеонаблюдения на поле, чтобы мы не попали в неприятности. У нас было два часа, прежде чем ему нужно было снова включить камеры, но этого времени было более чем достаточно.

— Обычно я бы тебя немного подразнила, но на этот раз прощу. Это слишком круто. — Она вышла на поле, её глаза сияли. Я последовал за ней, впитывая её благоговейный восторг. Хотел бы я делать её такой счастливой каждый день. — Я никогда не была здесь ночью. Здесь так красиво.

— Это моё самое любимое место в мире, когда оно такое. В дни матчей всё прекрасно, но, когда оно пустое и ты можешь по-настоящему, внимательно рассмотреть его с этой точки зрения... ничто не сравнится с этим ощущением.

Я годами играл за «Блэккасл», но такие вечера всё ещё больно ранят. Это была моя детская мечта. Я боролся и пахал всю свою жизнь, чтобы стоять здесь, играть здесь, стать частью истории единственным известным мне способом.

В моменты сомнений я не был уверен, что заслужил это. Я не мог поверить в то, что всё-таки добился этого, и всё ждал, что какая-нибудь высшая инстанция вытащит меня и посадит за самозванство.

Сегодня вечером эти сомнения исчезли. Были только Бруклин, я и магия пустого стадиона.

Я сел на середину поля и похлопал по земле. Она опустилась рядом со мной, и её смех щекотал мне кожу, когда я потянул её за собой, и мы оба оказались лежащими на спине.

— Каждый член «Блэккасла» должен испытать это хотя бы раз перед уходом, — сказал я. — Лучшего прощания и не придумаешь.

Она с тоской посмотрела на небо.

— Нет, не придумаешь.

Мы замолчали. Это была приятная, уютная тишина, такая, когда нам не нужно было говорить ни слова, чтобы понять, что чувствует другой.

Я слушал дыхание Бруклин, и у меня сжалось сердце, когда я понял, что это действительно то, что нужно. Через несколько дней она больше не будет работать в «Блэккасле». Я не буду видеть её лицо каждый раз, когда зайду в тренировочный зал, и не буду слышать её восторженные рассуждения о важности углеводов во время презентации.

Конечно, я всё ещё мог видеться с ней и разговаривать, когда захочу, но это было уже не то. Это был конец эпохи, а я никогда не умел прощаться.

Бруклин переплела свои пальцы с моими, словно слыша мои мысли и желая меня успокоить. Мы были без перчаток, и, несмотря на зимний холод, её кожа была тёплой и мягкой.

— Это лучший рождественский подарок, — сказала она. — Спасибо.

— Лучше, чем новый суперсовременный блендер, который я тебе купил? Эта модель ещё даже не вышла на рынок. Мне пришлось немало повозиться, чтобы заполучить её пораньше.

Её смех охватил меня.

— Мне нравится этот блендер, но да, этот лучше.

— Хорошо. Я тебя проверял. Если бы ты сказал «нет», я бы обиделся.

— Ты можешь быть такой занозой в заднице, даже когда ты милый.

— Это одна из моих суперспособностей. — Я обвел взглядом ночное небо в поисках звёзд. — Обычно я не люблю праздники, но этот год стал исключением.

Бруклин повернула голову ко мне.

— Почему ты не любишь праздники?

Я замолчал. Вдали гудели огни, пока я размышлял, что ей рассказать. Никто, кроме Скарлетт, не знал, что я думаю о новом сезоне. Я устроил для родителей хорошее представление, и они подумали, что мне это нравится, хотя мои истинные чувства были в лучшем случае смешанными.

— Это напоминает мне мою родную маму, — наконец сказал я. — Это глупо, потому что я её никогда не знал. Мы никогда не праздновали Рождество вместе, а у меня есть настоящая семья, с которой я могу его отпраздновать. Но в этих праздниках есть что-то такое, что просто... затрагивает меня. Наверное, сейчас такое время года.

— Ты говорил о ней со своими родителями? — тихо спросила Бруклин.

— Нет. Они ничего о ней не знают. Видимо, она твёрдо решила, что не хочет со мной общаться, когда отдала меня, и запретила агентству разглашать какие-либо личные данные. — Давление нарастало в грудной клетке. — Иногда я чувствую себя ужасно, потому что прошло почти тридцать лет, а я всё ещё думаю о том, как однажды встречу её.

— Это нормально. Большинство приёмных детей интересуются своими биологическими родителями.

— Не Скарлетт. Она правда совсем не думает о своих, и я не знаю, почему я не могу быть таким же. У нас замечательные родители. Я так