Требуется ходячее бедствие - Александра Логинова

в грязь за содействие изменщику. Для Падмы это было приговором. Ополоумев от ужаса, она бросилась в спальню маркграфа, умоляя его о прощении, и, пока сонный мужчина хлопал глазами, девушка решила его убедить.

– Переспать с тобой? – я не поверила своим ушам.

– В те дни разочарование госпожи Косты в людях было на высоте. Ее ничуть не удивило содержание подложной расписки, она сочла эту бредятину правдой, только испугалась за свою жизнь. Ведь будь я ходоком, мог бы и казнить дуру за такую оплошность.

Падма развязывала шнуровку юбки, готовясь обменять свою невинность на сохранение головы. Если маркграф настолько любит женщин, что задолжал целому борделю, то простит ее за пару часов в койке, которые можно перетерпеть. Мисс вовсе не ошарашила «истина» о маркграфе, будь он хоть завсегдатаем грязных притонов – пусть берет ее, сколько хочет, лишь бы не запорол насмерть за всплывшую правду.

Потрясенный Франц обескуражено пялился на женскую наготу, считая себя то ли сошедшим с ума, то ли спящим, и спросонья не мог выдавить ни слова. Подозрения в умопомешательстве окрепли; в дверь внезапно заколотили со страшной силой – Эла тоже прочитала фальшивку. Смысл происходящего достиг Эшфорта в миг, когда отчаявшаяся Падма уже пачкала его помадой, не переставая покаянно молить о пощаде.

– Почему ты не сказал Элианне правду?

– Потому что Падма не блефовала. Она действительно хотела обменять тело на право жить и работать в архиве. – Процедил Франц. – Не на деньги, подарки или титул, а на право зарабатывать честным трудом и не быть наказанной за чужой блуд. Эла бы ее выгнала, невзирая на дружбу, назвала бы предательницей и была бы права.

– Значит, пожалел?

– Пожалел дважды. Сначала Падму, потом – о своей жалости. С тех пор, после долгих разбирательств и этого грязного, бредового недоразумения, оставленного в секрете, госпожа Коста стала пристально следить за моей верностью Эле. Сами помните, как лакеи по ее указке шпионили за нами.

– На воре и шапка горит, – прыснула я. – Есть еще секреты? В моем мире принято выговариваться перед смертью священнику, чтобы он отпустил грехи. Разрешаю вывалить на меня тайны перед новой попыткой.

Франц запнулся. Горящие возмущением глаза слегка потухли, дымка беспросветной тоски и угрюмой решительности снова наползла на его лицо. Почувствовав себя неуютно, маркграф интенсивно потер руки, прогоняя могильный холод, живущий в душе целых три года. Здесь и сейчас я прекрасно видела, сколько боли несет в себе этот… с позволения, недолюбленный мальчишка. Как страстно он мечтает быть сильным, уважаемым, нужным и любимым своей семьей – взять то, что не гарантируется ребенку даже в благополучном богатом роду.

Я сильно сжала его ладонь, пытаясь объяснить, скольким людям он на самом деле нужен. На этого человека рассчитывает, без малого, целое маркграфство, его гибель станет трагедией хлеще, чем смерть всех предыдущих лордов вместе взятых.

– Никто тебя не любит, никто не приголубит, уйдешь ты на помойку, наешься червячков.

– Кусачая язвочка, – простонал он. – Хватит издеваться над моим…

– Подвигом? Горем? Благородным, но тупым решением осчастливить всех и гордо умереть?

Милорд забулькал от возмущения, как кипящий самовар. Красивая физиономия налилась алым цветом стыда, столь редко украшающим Франца, отчего я невольно залюбовалась произведенным эффектом.

– Тебя любят за то, что ты есть, дурак. Можешь снова попытаться убиться веником, а можешь встать и по-настоящему жить. Только сначала расскажи о рдаговом дереве на тот случай, если сделаешь неправильный выбор.

Глава 40

Топтать лесную грязь тяжелыми резиновыми сапогами было сущим наслаждением. Солнце не могло пробиться сквозь густые кроны дубов, заросших листвой до самой земли еще до того, как наступит их время. Из-за вечной тени последние снежные островки таяли вяло, стекая мутноватыми потоками вниз к ячменному полю, засеянному прямиком за замком.

– Первоцветы мрачной чащи – особенные цветы. Наши ландыши, будучи обычно ядовитыми, могут излечить тяжелые думы, больно катающиеся внутри головы. Голубая ветреница дает коровьему молоку сладковатый привкус, а дети, пьющие его, не болеют. Эрантис укрепляет сон младенцев и успокаивает их боль, когда режутся первые зубы.

– Подснежники кусаются, – поддакнула я, вытаскивая из голенища бутон.

Ядовитые шипы подснежника вцепились в сапог, как маленькие жвала; его лепестки дрожали от алчности и яростного желания отгрызть мою ногу. Гроздь прозрачных шариков переливчато звенела на поясе, но агрессивная флора чхать хотела на рдаг.

– Скорее бросьте его в мешок, – обрадовался Винсент, подставляя холщовую сумку. – Из бутонов хищных подснежников варят чудесное снадобье, останавливающее кровотечение и заживляющее раны.

Добыча полезных растений была делом великой важности. Мистер Эшфорт встретил меня в коридоре, недалеко от спальни Франца, где попеременно бледнел и краснел, лишившись дара речи. Сначала я испугалась, что он подслушал наш разговор и ужасно разозлился на младшего брата, но дело оказалось в другом.

«Мисс Фрол, у вас принято брать мужей, а не жен?» – заикаясь, спросил он, глядя от смущения в сторону. Настала моя очередь краснеть. Представляю, какие мысли возникли в его голове, когда я решительно прибежала с кольцом наперевес. Поборов сильное искушение ответить «Да» и наплести три короба о традиции делать мужчине предложение, я тысячу раз извинилась перед впечатлительным ученым. Однако он не дал себя объегорить: «Тогда зачем вам обручальное кольцо моего предка?».

Ах, сколько нелепых слов пришлось сказать, чтобы прикрыть Франца!

– Пульмонария злостная из семейства бурачниковых способна обжечь кожу до уродливых шрамов, но тем она и ценна – соком пульмонарии прижигают бородавки на стопах.

Скрюченные листья пульмонарии – в обиходе медуницы – напоминали когти старой ведьмы, а крупные бутоны успели сожрать не одну доверчивую пчелу, перепутавшую нормальный цветочек с озлобленной ботанической тварью. Одичавшие, рехнувшиеся на все корневища цветы, обычно собирала Мио. Девочка срывала их голыми руками, и никто не мог безбоязненно повторить этот трюк, но сегодня Винсент сам пригласил меня на охоту за цветочками, обещав лекарке вернуться с полным мешком.

Поразмыслив, я сочла это идеальным моментом, чтобы объясниться с Винсентом. Во всем: от своих чувств до весомых причин помириться с лордом Янгом.

К полудню охотничий азарт убавился. Мистер Эшфорт смахнул труху со старого пня, набросив куртку, и заботливо усадил меня отдохнуть. Тьма не показывалась на глаза; без нее лес казался даже уютным. Я ела печенье, любуясь как красиво солнечные лучи запутались в каштановых волосах Винсента, буравящего лес невидящим взглядом. Когда ученый задумывался, его