Нежить - Амара Кальдерини

взгляд прикован к моему, когда он подносит пальцы ко рту и сосет. Очень медленно его язык скользит по пальцам, глаза закрыты, когда он слизывает с них каждую каплю, словно пробует на вкус редчайший деликатес.

Мое тело пульсирует, а внутри разгорается боль. Я извиваюсь под его ладонью с очередным пронзительным стоном, отчаянно желая броситься на него. Попробовать на вкус каждый кусочек его кожи, поглотить его смерть и сделать ее своей собственной. Полностью раствориться в нем.

Но Нико удерживает меня на месте, пробегая голодным взглядом вверх и вниз по моему телу, пока он медленно наматывает ленты на себя. Они обвиваются вокруг его запястий и лодыжек, поднимаются к горлу.

Я не знаю, что видит Нико — наверное, жалкое, потное, растрепанное лицо, — но его глаза тускнеют, словно огонь потушили. Он отдергивает от меня руку и проводит ею по волосам, пока черные пряди не встают дыбом.

— Черт, — яростно бормочет он.

И, не сказав больше ни слова, разворачивается на пятках и исчезает за дверью.

***

Я не вижу Нико до конца дня, а ночью он не приходит спать. Он даже не появляется в своей комнате.

Я натягиваю шелковые простыни до горла, ненавидя его запах, пропитавший ткань. Ненавижу его за то, что он оставил меня в своей постели наедине с моими кошмарами и сожалениями. Какая-то жестокая часть меня все еще чувствует желание рыскать по Лунаэдону, требуя ответов на все вопросы. О том, что я узнала о его прошлом; о том, почему он сказал мне, что я никому не нужна; о том, почему он накинулся на меня, а потом убежал, как будто ему было противно и он был в ярости от того, что мы сделали.

Гораздо более уязвимая часть меня благодарна за его отсутствие. Мои щеки пылают каждый раз, когда я вспоминаю о том, что произошло на балконе, и я не думаю, что смогу встретиться с ним лицом к лицу, не умерев от унижения. Я именно такая жалкая, какой он меня назвал.

О чем, черт возьми, я думала, когда вот так набросилась на него?

«Я должен быть жалким, чтобы хотеть тебя».

Несколько лет после побега из лагерей я гонялась за болью, как зависимая. Мое тело было украдено у меня во время заключения, и я не могла контролировать, как его использовали. Я причиняла себе боль, пытаясь вернуть его, — больной, извращенный метод восстановления контроля. Я безрассудно и систематически уничтожала себя. Они разрушили меня, но я могла бы разрушить себя еще лучше.

С тех пор я поклялась относиться к себе с большей осторожностью, беречь свое тело. И вот я снова возвращаюсь к пагубным привычкам. Ведь что такое моя тяга к Королю Нежить, как не пагубная привычка? Неужели я ничему не научилась? Я навечно обречена желать того, что для меня наиболее губительно?

И что же это значило, что Нико так отчаянно хотел меня, несмотря на его жестокие настояния на обратном? Я и представить себе не могла такого собственнического желания в его прикосновениях — потребности, граничащей с настоящим безумием, которая вспыхнула в нем и поглотила нас обоих.

Я до сих пор не понимаю его страха в те моменты, когда он хватал меня за руку; не понимаю, почему он не может позволить себе получить то, чего так явно хочет, даже если это мимолетно.

С тех пор как мы встретились, Нико отказывал себе в любых удовольствиях. Он по-прежнему погружен в свою боль.

Мне следовало оставить его наедине с ней.

Но даже сейчас я не хочу этого делать.

Моя кожа становится горячей, когда я извиваюсь, пытаясь устроиться поудобнее. Как будто есть поза, которая избавит меня от бешеного потока мыслей, неутоленного огня внутри меня. Простыни прилипают к моим икрам, путаются вокруг ног. Сбив их в кучу на полу, я издаю сокрушенный вздох и встаю с кровати.

Сердце бьется о ребра с такой силой, что я уверена, что оно сломает кость и вылетит из груди. Неудовлетворенность выплескивается на поверхность, и я еще раз легонько пинаю стопку одеял, отправляя их в сторону окна, прежде чем пройти через спальню.

Я останавливаюсь в кабинете, любуясь тихим, аккуратным видом и борясь с желанием все разрушить. Разбросать все книги Нико по полу, сбросить подушки с кресел. Нарушить его тщательно выработанный самоконтроль так же, как он нарушил мой. Если он считает меня капризным ребенком, я докажу, насколько он прав.

Сокрушенно вздохнув, я сдерживаю свое разрушение. Не для того, чтобы пощадить Нико, а потому, что мне нравится его комната. Нежная красота, аккуратный порядок в беспорядочном мире. Вместо этого я направляюсь в атриум. Пианино блестит в свете звезд, по-прежнему отодвинутое к дальней стороне стекла. Я откатываю его на середину комнаты, прежде чем сесть за скамью и положить пальцы на клавиши.

Несколько торжественных нот разносятся по воздуху, этот звук совсем не похож на прекрасное звучание, которое Нико извлекал из инструмента, но все равно навевает воспоминания о нем. Он гулко отдается в моей груди, успокаивая неприятные мурашки по коже.

Я сворачиваюсь калачиком на скамье, подтягивая колени к груди. Обитое бархатом сиденье маленькое, но все же лучше, чем ноющая пустота кровати Нико. Закрыв глаза, я засыпаю, когда звуки стихают.

Кажется, всего мгновение спустя несколько глубоких аккордов, гораздо более созвучных, чем те, что я играла, проникают в мои сны, танцуют по моему телу и собираются в моем мозгу. Я встаю и вижу, что Нико склонился надо мной, его пальцы мягко скользят по клавишам из слоновой кости.

Заметив, что я проснулась, он напрягается и отступает, складывая руки за спиной в странной неловкой манере. Он всегда держался с уверенностью в себе — и как Нико, и как король, — словно был уверен в своем месте в мире. Спокойный и высокомерный, как человек, чья власть никогда не подвергалась сомнению; который никогда не чувствовал удушающего давления чужого сапога на свое горло.

Разница между королем, которого я знала, и человеком, который стоит сейчас передо мной, очевидна. Он переминается с ноги на ногу, беспокойный и потерянный. Его взгляд мечется куда угодно, только не на меня, задерживаясь на двери, словно он раздумывает, как в нее проскочить

— Прости, что разбудил тебя, — говорит он после паузы. — Но я подумал, что ты можешь упасть во сне. Он неопределенно указывает на скамью у пианино. — А ты уже достаточно падала за этот день.

— За всю жизнь, — поправляю я, сонно поднимая голову. — Из всех