Горничная. Плата за ошибку - Мари Скай

— Сними это, — приказал он, но не голосом босса, а хриплым шёпотом влюблённого маньяка. — Сейчас же.

Я застыла, всё ещё под впечатлением от поцелуя, от этой резкой смены тона. Мои пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы на блузке. Он не стал ждать, пока я справлюсь. Увидев мою медлительность, он сам шагнул вперёд и грубо стащил с меня блузку, затем юбку. Одежда падала на пол ковра бесформенными кучами. Он отбросил в сторону мой бюстгальтер, и его взгляд упал на следы от ранних игр — синяки на груди, следы зубов. По его лицу пробежала тень, и он наклонился, чтобы коснуться губами самого тёмного из синяков, но не причиняя боли, а будто… лаская шрам.

— Он слишком груб, — пробормотал он против моей кожи, и я поняла, что он говорит о Крюгере. Затем его губы снова нашли мои, а руки подняли меня.

Он не понёс меня к дивану. Он просто развернулся и посадил меня на край своего гигантского рабочего стола, смахнув на пол стопки бумаг, дорогую ручку, планшет. Всё полетело с глухим стуком. Его пальцы раздвинули мои бёдра, и он оказался между ними. Его костюмные брюки были расстёгнуты, и он вошёл в меня сразу, без прелюдий, глубоко и резко, вогнав из меня воздух одним сдавленным стоном. И понеслось.

Это не был секс. Это было безумие. Настоящая, неконтролируемая буря. Он двигался с такой силой и скоростью, что стол скрипел и сдвигался по полу. Его губы не отпускали мои, его язык продолжал завоевание моего рта, пока его тело завоевывало всё остальное. Руки его летали повсюду — сжимали бёдра, впивались в ягодицы, чтобы приподнять и вогнать глубже, снова возвращались к моему лицу, чтобы удерживать для поцелуя. Он рычал прямо мне в губы, его дыхание стало огненным.

Когда стол, казалось, уже не мог выдержать, он подхватил меня, всё ещё соединённых, и перенёс в массивное кожаное кресло. Усадил себя и посадил меня сверху, заставив двигаться, в то время как его руки снова приковали моё лицо к своему для нового, удушающего поцелуя.

— Быстрее, — шипел он между поцелуями. — Двигайся, я хочу чувствовать всё.

Я повиновалась, теряя остатки стыда и рассудка в этом водовороте, и сама начала стонать ему в рот.

Затем был пол. Он столкнул меня с кресла на мягкий ковёр, перевернул на живот и снова вошёл сзади, одной рукой прижимая моё лицо к ворсу, другой держа за бедро. Толчки были неистовыми, я чувствовала, как он весь дрожит от напряжения. И в этот момент раздался стук в дверь. Негромкий, но отчётливый. Секретарь? Кто-то с бумагами?

Он не остановился. Ни на секунду. Наоборот, он наклонился ко мне, закрыл своей ладонью мой рот, а свои губы прижал к моему уху.

— Тихо, — прошептал он, и его голос дрожал от возбуждения и усилия. — Только я должен это слышать.

И он продолжал двигаться, пока за дверью стихал стук, а я, подавленная его весом, его рукой и его безумием, могла только беззвучно стонать в его ладонь.

Потом была стена у окна, за плотными шторами. Он прижал меня к холодному стеклу спиной, поднял, обвил мои ноги вокруг своей талии и снова вонзился в меня, глядя мне прямо в глаза. Его лицо было искажено гримасой невероятного наслаждения и чего-то ещё — одержимости, которая пугала.

— Я не мог перестать думать о тебе, — выдохнул он, его лоб снова прижался к моему. Его движения замедлились, стали глубже, почти мучительными в своей интенсивности. — С тех самых пор, как увидел тебя в отделе кадров.

Это прозвучало как удар под дых. Я замерла, даже в разгар этого безумия.

— Что? — вырвалось у меня хриплым, неверящим шёпотом.

Он слабо усмехнулся, это была дикая, счастливая усмешка.

— Неделю назад. Ты сидела на стуле в приёмной, грызла ноготь и смотрела в анкету. В той ужасной синей кофте. Я проходил мимо. Увидел. И… — Он вогнал себя в меня с особой силой, заставив меня вскрикнуть. — Знаю, что это звучит безумно. Это и есть безумство. Я приказал взять тебя на работу. Дал самое тяжёлое задание. Хотел посмотреть… насколько ты сильная. Насколько отчаянная. А когда ты вошла в тот номер… — он зарычал, его тело затряслось. — Это было лучше, чем я мог представить. Такая ярость в глазах. Такой страх. И такая… дикая, животная готовность выжить.

Он говорил это между поцелуями, между толчками, на полу, когда перевернул меня на спину и снова оказался сверху, смотря в мои глаза с обожанием, граничащим с безумием.

— Ты моя находка. Моя… мания. И никто, слышишь, никто не отнимет тебя. Ни Крюгер, ни твоя мама, ни этот проклятый отель. Ты теперь моя. Полностью.

И с этими словами он достиг пика, его тело содрогнулось в последней, мощной судороге, извлекая из меня ответный, огненный спазм. Он рухнул на меня, тяжело дыша, его губы прильнули к моей потной шее.

И все же… неужели это он все подстроил? И чем мне теперь обернуться слова о том, что я принадлежу ему?

Глава 9

Кабинет председателя на сороковом этаже был пространством власти в чистом виде. Мерное тиканье напольных часов времён Людовика XVI отбивало секунды, цена каждой из которых равнялась годовой зарплате обычного менеджера. Устричный свет лондонского утра, едва пробивавшийся сквозь дождь и тонированные панорамные окна, выхватывал из полумрака полированную поверхность стола, два хрустальных бокала с коньяком и две фигуры, сидевшие в глубоких кожаных креслах напротив друг друга.

Артур Вольф откинулся на спинку, его пальцы медленно вращали тяжелый камень печатки на мизинце. Он смотрел не на собеседника, а куда-то за окно, в серую пелену дождя, но его внимание было сосредоточено здесь, в этой комнате, с болезненной остротой. Дэмиен Крюгер сидел напротив, развалившись с показной небрежностью, но в его позе не было расслабленности. Была пружинистая, недовольная энергия. Он отпил из бокала, поставил его на стол с чуть более громким, чем нужно, звоном.

— До совещания полчаса, — начал Крюгер, его голос был ровным, но под этой ровностью клокотала сталь. — Хватит времени обсудить наше… общее имущество. Вернее, его узурпацию.

Вольф медленно перевел на него взгляд. Его лицо было непроницаемой маской. «С чего бы?» — спросил его молчаливый взгляд.

— Не делай такое лицо, Артур, — Крюгер усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Речь о нашей мышке.