Хейд - Анастасия Уайт

телефоне, хотя и не проверяю пропущенные звонки и сообщения. Я хожу по квартире, выбрасывая старые контейнеры с едой, складывая плед на диване, загружая стиральную машину, вытирая кофейный столик. Не совсем чисто, но уже лучше. Потому что, хотя Райли и не произнесла этих слов, я услышал её сообщение громко и ясно: если я продолжу эту спираль, моя семья вмешается, а я не хочу, чтобы они видели меня таким, особенно Пайпер и Хантер.

Когда мне было пять лет, мы с мамой вернулись из Испании в Штаты, оставив моего брата в Европе, чтобы он мог преследовать свои футбольные мечты. Я всегда думал, что мы уехали из Испании именно так, потому что родители хотели, чтобы я ходил в школу в США.

Хантер тяжело переживал решение родителей уехать, поэтому я никогда не винил его за то, что он отдалился от меня. Я жил с обоими родителями, а его единственной поддержкой были агент и опекун. Всю жизнь меня грызло чувство вины. Я всегда верил, что мама и папа выбрали меня, а не его; на самом деле мы вернулись, потому что отец изменил маме, и они были полны решимости спасти свой брак.

Если бы я узнал правду раньше, это избавило бы меня от многих переживаний и страданий. Если бы я не чувствовал, что именно я был причиной несчастий Хантера, возможно, мы смогли бы укрепить наши отношения гораздо раньше.

Только когда он вернулся в США девять лет назад вместе со своей дочерью, мы начали восстанавливать наши отношения. На это ушло некоторое время, но мы разобрались во всём, и теперь мы близки друг другу так, как я и не мог себе представить.

Мой брат ушёл на пенсию несколько лет назад. Когда-то он был одним из лучших американских футболистов, а теперь тренирует команду Санта-Клары. И он хороший муж для моей лучшей подруги.

Пайпер — единственная в своём роде. Она была моей верной подругой с пяти лет, так что неудивительно, что она всегда видит насквозь всю мою чушь, все стены, которые я возвёл. Если бы она увидела меня таким, она бы села на первый же самолёт в Нью-Йорк, а я не хочу так ввергать её жизнь в хаос.

Не знаю, что на меня нашло, но я снимаю гитару со стойки и сажусь на диван. Проводя пальцами по струнам, я морщусь. Чёрт, она так расстроена, что просто стыдно. Уже несколько недель я не чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы играть.

Я настраиваю её на слух, а потом бренчу что-то тихонько. 17Соль минор. Потом 18Ре, за ним — 19До. Звук витает вокруг меня, скользит под кожу и впивается в грудь, смешиваясь с биением моего сердца. Я напеваю под аккомпанемент, а потом закрываю глаза. На мгновение почти чувствую себя спокойно, но возвращение к реальности жестоко.

Воспоминание вспыхивает в моей голове, как молния, и у меня нет ни малейшего шанса остановить его. Звук. Запах. Чёртов образ той комнаты. Он выжжен в моей памяти. Я отдал бы всё, чтобы забыть это, но я помню каждую деталь так чёртовски хорошо.

Дверь его гостиничного номера приоткрыта — больше не было музыки, только тишина, настолько тяжёлая, что трудно дышать. Та тишина, какой я не пожелал бы даже своему злейшему врагу.

Я знал, что что-то не так, ещё до того, как вошёл в комнату. Время остановилось, когда я наконец распахнул дверь. Ничто не могло подготовить меня к тому, что я увидел.

Кровь на стене. Его тело, сползшее на диван. Гитара всё ещё на коленях, его счастливый 20медиатор на полу рядом с пистолетом.

Я упал на колени и закричал.

Пронзительный звук заставляет меня вздрогнуть. Чёрт. Это я. Я снова на коленях, кричу и плачу, как в тот день. Я отбрасываю гитару в сторону и прижимаю ладони к лицу. Чувство вины, которое я отгонял, снова нахлынуло, поглощая меня целиком.

Я должен был догадаться. Я знал, что с ним не всё в порядке, но позволил ему убедить меня, что всё хорошо. Я знал, что он, блять, врал как сивый мерин, но не настаивал так, как следовало бы. Я думал, что у меня есть время, думал, что он одумается и расскажет мне, что его беспокоит.

Я был чёртовым идиотом.

Мой друг, мой товарищ по группе, покончил с собой. Я должен был сделать больше. Я должен был суметь его остановить.

— Блять, — шепчу я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Это душащее чувство вины никогда не оставляет меня в покое. Оно всегда скрывается под поверхностью, но особенно сильно давит в те дни, когда я чувствую себя полным дерьмом. Как сегодня.

Я заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов.

Вдох и выдох. Вдох и выдох. Дыши.

Мой телефон вибрирует на кофейном столике, и я хватаю его, как спасательный круг. Может, это и есть спасательный круг, потому что звонит Пайпер, и есть большая вероятность, что Хантер с ней.

Я провожу пальцем, чтобы ответить, и вот они, сидящие бок о бок на диване в своей гостиной в Санта-Кларе. Светлые волосы Пайпер собраны в неаккуратный пучок на макушке. На ней пастельно-розовая футболка, а Хантер без рубашки, и на лицах обоих — облегчённые улыбки. Чёрт. Это и согревает моё сердце, и вызывает у меня невероятную тревогу. Я не хочу, чтобы они обо мне беспокоились.

Хантер сухо хмыкает. — Посмотрите, кто наконец-то отвечает на звонки.

Я выпрямляюсь, чтобы не выглядеть так, будто только что выбрался из нервного срыва.

— Я не ждал твоего звонка до завтра.

— Райли сказала, что заезжала к тебе, — говорит Пайпер. — Спасибо, что не проигнорировал её, наверное.

Я сжимаю губы. — Она должна была тебе отказать.

— Но она этого не сделала. — Моя лучшая подруга бросает на меня укорительный взгляд. — Рай сегодня работала, а завтра у неё ранние занятия, но она всё равно заскочила, чтобы проведать тебя. Ты ей небезразличен. Как и всем нам.

Неизменное чувство вины сжимает мне грудь, мешая дышать. Как будто я и так не чувствую себя достаточно несчастным.

Я киваю. — Прости, правда. Просто… Бывают тяжёлые дни, и я не хочу обременять вас своими проблемами.

— Мы семья, Хейд, — говорит Пайпер, наклоняясь ближе. — Мы всегда рядом с тобой, что бы тебе ни понадобилось. Я, Хантер, даже Рай. Пожалуйста, перестань отгораживаться от нас.

Странная смесь нежности и раскаяния закручивается во мне.

— Это много значит для меня. Я люблю вас, ребята. Обещаю,