Алинкин цветочек - Юлия Серьга

Но выхода не было, обратно события отмотать к сожалению невозможно. Я сама выбрала. Сама сказала — "да". Сама осталась с ним в палатке.

Я вздохнула и пробормотала себе под нос, — Теперь придётся как-то смириться с этим и жить дальше.

Поезд подошёл, загудел, проводник распахнул двери. Мы загрузились в вагон. Я сидела у окна и смотрела, как уплывает в темноту перрон, лес, река. Та самая река, на берегу которой ещё вчера я была счастлива.

— Алин, — Светка села напротив.

Я подняла глаза. Она смотрела на меня, и в её взгляде уже не было обиды. Только усталость и какая-то жалость.

— Ты как? — спросила она тихо.

Я покачала головой. Слова не шли.

Светка вздохнула, протянула руку и сжала мои пальцы.

— Ладно, — сказала она. — Потом поговорим, и вздохнула.

Я кивнула и отвернулась к окну. В стекле отражалось мое лицо — бледное, с заплаканными глазами цвета спелой черешни. Я не узнавала себя.

Впереди был дом, мама, непонятные отношения с Петей и ощущение безысходности.

И миллион вопросов, на которые у меня не было ответов.

---

Поезд мерно стучал колесами, унося меня от всего, что случилось за эти три дня. За окном проплывали темные леса, редкие огоньки полустанков, отражение луны в чёрной воде рек. А я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в никуда.

Светка уснула на верхней полке, отвернувшись к стене. Мы так и не поговорили. Я не знала, что ей сказать, а она, видимо, не знала, как подойти. Да и что она могла сказать? "Я же тебе говорила? Это я и сама себе уже сто раз сказала, но легче не стало.

Петя пару раз проходил по коридору, заглядывал в наше купе, но я делала вид, что сплю. Не могла на него смотреть. Каждый раз, когда вспоминала его лицо с мокрыми поцелуями, его шепот, его руки — меня передергивало. А потом я вспоминала его слова про любовь, про свадьбу, про детей — и чувствовала себя виноватой. Он же хороший. Он же любит. Почему же мне так плохо?

К утру я задремала, и мне приснился тот самый мостик. Я снова падала в реку, но Петя не ловил меня. Я упала в ледяную воду, и проснулась от собственного крика.

— Тихо-тихо, — Светкин голос выдернул меня из кошмара. — Приснилось что?

Я села, тяжело дыша. Светка сидела напротив, смотрела внимательно, без прежней обиды.

— Да так... — прошептала я.

— Ехать час остался, — сказала она. — Собирайся.

Я кивнула и полезла за расчёской.

---

Вокзал встретил нас привычной суетой, сладким запахом кофе из автоматов, громкими объявлениями по радио. Я тащила свой рюкзак и чувствовала себя чужой в этом городе, где всё было знакомым. Будто не три дня прошло, а намного больше.

Домой добралась уже к обеду. Открыла дверь своим ключом и замерла на пороге. Пахло пирогами. Мамиными пирогами.

— Алинка! — мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. — Ну наконец-то! Я уже извелась вся, звонить собиралась. Как съездила? Не замёрзла? Голодная?

Она обняла меня, прижала к себе, и я чуть не расплакалась прямо там, в прихожей. Вдохнула родной запах, уткнулась носом в мамино плечо и изо всех сил сдерживала слезы.

— Мам, я в душ сначала, — пробормотала я, выскальзывая из объятий. — С дороги.

— Конечно-конечно, иди, а я пока на стол накрою.

Я закрылась в ванной, включила воду и долго стояла под горячими струями, будто пыталась смыть с себя всё — прикосновения, запахи, воспоминания. Терла себя мочалкой, пока кожа не покраснела, и всё равно не могла избавиться от ощущения, что я грязная. Изнутри.

Вышла я только через полчаса, замотанная в полотенце, с мокрыми волосами. Мама уже накрыла на кухне: суп с фрикадельками, котлеты с пюрешкой и те самые пироги с капустой, которые я любила с детства.

— Садись, ешь, — скомандовала она. — В походах небось одними макаронами питались.

Я послушно села, взяла ложку, но кусок в горло не лез. Ковырялась в тарелке, делала вид, что ем, а сама думала, как спросить... О чём? Я же не могу рассказать.

Мама села напротив, налила себе чай и смотрела на меня поверх кружки. Долго смотрела. Потом спросила:

— Алин, что случилось?

— В смысле? — я вздрогнула и уронила ложку. — Ничего не случилось. Всё нормально.

— Дочка, я тебя девятнадцать лет знаю, — мама поставила кружку. — Ты на себя не похожа. Глаза красные, сама бледная, ложку держишь как чужую. Рассказывай.

Я молчала. Смотрела в тарелку и молчала. Как ей рассказать? Мам, я в походе переспала с парнем, которого знаю всего ничего, мне было больно и страшно, а он говорил, что любит, и я поверила, а теперь не знаю, что делать, и ещё я подругу предала и, кажется, всё испортила.

— Алин, — мама накрыла мою руку своей. — Тёплой, сухой, надежной. — Ты можешь мне всё рассказать. Что бы там ни было.

И я сломалась.

Слезы хлынули сами, я закрыла лицо руками и зарыдала, как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к маме за утешением. Только сейчас уже моя душа оказалась разбита вдребезги.

Мама подошла и обняла меня, прижала к себе, зашептала:

— Тише-тише, моя хорошая, тише. Всё будет хорошо. Я рядом.

Я рыдала у нее на плече, размазывая слёзы по лицу и не могла остановиться. Всё, что копилось эти два дня, выходило наружу — боль, страх, обида, чувство вины, разочарование.

— Я... я такая дура, мам... — всхлипывала я. — Такая дура...

— Почему дура? — мама гладила меня по голове. — Расскажи.

Я отстранилась, вытерла лицо ладонями, шмыгнула носом. Посмотрела на неё — в маминых глазах не было осуждения. Только тревога и любовь.

— Я... мы с Петей... — начала я и замолчала.

Мама ждала. Не торопила, не договаривала за меня.

— В походе... он в моей палатке ночевал... — выдохнула я. — И мы... ну...

Я не могла сказать это вслух. Просто не могла.

Но мама поняла. Она всегда понимала.

— Алинка, — тихо сказала она. — вы предохранялись?

Я покачала головой и снова разрыдалась.

— Я дура, мам. Я не подумала. Он говорил про любовь, про свадьбу, про