Свобода без корсета - Людмила Вовченко

туда с недоумением. — Ваше бельё, мадемуазель. — Всё? — Ну… да. Потом платье. Маргарита повернулась к зеркалу и несколько секунд молча смотрела на своё новое лицо. — Я задала неправильный вопрос, — сказала она наконец. — Надо было спросить: за что? Луиза растерялась. — Мадемуазель? — Неважно. Маргарита встала. Ноги чуть дрожали, но держали. Она подошла к умывальному столику. В кувшине была вода — прохладная, почти ледяная. Она налила её в фарфоровую чашу и погрузила ладони. Холод обжёг кожу. Настоящий. Она плеснула водой в лицо. Капли побежали по щекам, за ворот ночной сорочки. Тело вздрогнуло. В голове немного прояснилось. Когда Маргарита подняла лицо, зеркало отразило уже не испуганную жертву исторической ошибки, а женщину, которая пока не знает правил, но уже подозревает, что многие из них ей не понравятся. — Так, — сказала она. — Одеваемся. Луиза заметно оживилась. Видимо, это была понятная часть реальности. — Конечно, мадемуазель. Через пять минут Маргарита поняла, что утро было слишком оптимистичным. Сначала на неё надели тонкую нижнюю сорочку. Поверх ночной. Нет, ночную сняли, но это не улучшило ситуацию. Нижняя сорочка оказалась длинной, белой, с кружевом у груди, завязками у горла и ощущением, будто человек, придумавший её, подозревал тело в преступлении и решил укрыть улики. Потом панталоны. Маргарита взяла их двумя пальцами. — Луиза. — Да, мадемуазель? — Это шторы? Девушка покраснела. — Нет, мадемуазель. Панталоны. — Они уверены? Луиза опустила глаза, но уголки её губ предательски дрогнули. Панталоны были просторные, до колен, с оборками и лентами. Ткань хорошая, тонкий хлопок, чистый, мягкий, но сама идея вызывала у Маргариты профессиональное и человеческое негодование. — Ладно, — сказала она. — Первый враг найден. — Враг? — Ничего. Продолжайте. Чулки были длинные, белые, скользкие. Луиза ловко натянула их на ноги Маргариты и закрепила подвязками. Подвязки впились в кожу. Не больно, но неприятно. Как напоминание: свобода передвижения сегодня не входит в комплект. Потом настал корсет. Он лежал на кресле невинно. Цвет слоновой кости. Аккуратная шнуровка. Нежная вышивка. Маленькие металлические крючки спереди. Почти красивый. Почти. Маргарита смотрела на него как на врага, который пришёл на переговоры с цветами. — Нет, — сказала она. Луиза застыла. — Мадемуазель? — Я сказала: нет. — Но… как же без корсета? В голосе девушки прозвучал такой неподдельный ужас, будто Маргарита предложила выйти на улицу без головы. — Прекрасно, — ответила Маргарита. — Подозреваю, с лёгкостью в груди и уважением к внутренним органам. Луиза прижала корсет к себе. — Но платье не сядет. — Значит, платье плохо воспитано. — Мадемуазель, к вам придут клиентки! — Вот пусть и посмотрят на живого человека. Луиза выглядела так, будто сейчас всё-таки позовёт Камиллу, священника и, возможно, полицию. Маргарита закрыла глаза на секунду. «Спокойно. Не надо сразу ломать эпоху об колено. Сначала изучить. Потом ломать грамотно». Она открыла глаза. — Ладно. Надевайте. Но если я умру, передайте всем, что виновата мода. Луиза облегчённо кивнула. Корсет оказался хуже, чем Маргарита ожидала. А ожидала она многого. Сначала холодные плотные стенки легли на торс. Потом Луиза застегнула передние крючки. Потом обошла назад и взялась за шнуровку. — Не туго, — сразу сказала Маргарита. — Конечно, мадемуазель. Первый рывок отозвался в рёбрах. — Луиза. — Да? — Мы, кажется, по-разному понимаем слово «не туго». — Но я ещё почти не затянула. Маргарита медленно вдохнула. И поняла, что вдох стал короче. Очень интересное ощущение. Если бы она была менее раздражена, она бы признала его исторически познавательным. Но поскольку она была Маргаритой Лакруа, первым желанием стало найти изобретателя корсета, выкопать и высказать. Луиза затянула ещё немного. Талия стала уже. Спина выпрямилась. Грудь поднялась. Осанка тут же приобрела вид «я благородна и страдаю». Тело оказалось заключено в форму, которая не спрашивала, удобно ли ему. Маргарита сжала пальцы. — Достаточно. — Но… — Луиза. — Да, мадемуазель. Шнуровка остановилась. Маргарита сделала осторожный вдох. Воздух входил не туда. Не полностью. Глубокий вдох стал невозможен. Хотелось расправить рёбра, но корсет вежливо и твёрдо сообщал, что у него другие планы. — Очаровательно, — сказала она сквозь зубы. — Теперь я понимаю, почему женщины раньше так часто падали в обморок. Это не чувствительность. Это нехватка кислорода. Луиза шокированно посмотрела на неё. — Мадемуазель! — Что? — Так нельзя говорить. — Значит, будем говорить часто. Надо же кому-то начинать. Потом была нижняя юбка. Потом ещё одна. Потом платье. Светло-серое, с лёгким голубоватым оттенком, закрытое, с высоким воротом, узкой талией, длинной юбкой и мелкой отделкой по лифу. Ткань была приятная — шерсть с шёлком, мягкая, но плотная. Цвет хороший. Крой — приемлемый для своего времени. Исполнение — аккуратное. Маргарита автоматически оценила швы. Ровные. Рука мастера. На груди вытачки сидели неплохо. Линия плеча чуть жёсткая. Рукав красивый, но ограничивает движение. Юбка тяжёлая, но драпировка сделана умело. Талия подчёркнута слишком агрессивно. Она поймала себя на том, что уже анализирует изделие как профессионал, а не как женщина, похищенная временем. «Психика, конечно, молодец. Горит дом — оцениваем обои». Луиза застегнула бесконечный ряд крючков. Каждый крючок был маленькой победой цивилизации над терпением. Когда всё закончилось, Маргарита стояла перед зеркалом и смотрела на результат. Выглядела она прекрасно. Это было самое неприятное. Платье делало фигуру тонкой, изящной, почти фарфоровой. Длинная юбка мягко расходилась от талии. Высокий ворот подчёркивал линию шеи. Волосы Луиза быстро собрала наверх, оставив несколько локонов у лица. В зеркале стояла молодая парижская портниха — бледная, утончённая, чуть строгая, с глазами слишком умными для своего возраста. Картинка была красивая. Тело внутри картинки хотело ругаться матом. Маргарита подняла руку. Рука поднялась наполовину и остановилась из-за рукава и лифа. Она попробовала наклониться. Корсет сообщил, что это не входит в программу. Она попыталась повернуться резко. Юбка замешкалась. Маргарита медленно посмотрела на своё отражение. — Я не одета, — сказала она. — Я упакована. Луиза снова прикусила губу, чтобы не улыбнуться. — Вы очень красивы, мадемуазель. — Луиза, саркофаги в Лувре тоже красивые. Это не значит, что в них удобно работать. — Я не была в Лувре. — Повезло саркофагам. В дверь постучали. Не дождавшись ответа, в комнату вошла женщина лет двадцати семи-восьми с тёмными волосами, убранными в практичный узел, и лицом, на котором тревога боролась с раздражением и привычкой держаться. На ней было простое тёмно-синее платье без лишней отделки,