Бывший. Разрешение на любовь - Валери Овчинникова

Через десять минут приезжает мужчина с ключами. Ещё через пять появляется сантехник. Они спускаются в подвал. Вода перестаёт бить внезапно, и в подсобке становится тихо.

Мы с Романом стоим среди луж, мокрых коробок и перевёрнутых вёдер.

— Всё, — говорю я.

— Это только вода перекрыта. Теперь нужно убрать.

— Сама справлюсь.

— Вижу.

Он берёт швабру.

— Господину мэру больше нечем заняться в субботу ночью?

— Совещание закончилось час назад.

— И вы сидели у диспетчера, ожидая новостей о моей кондитерской?

— У меня приложение.

— Разумеется. У вас даже слежка современная.

— Прекрати называть слежкой меры безопасности.

— Я не давала согласия получать уведомления лично вам.

— Система относится к муниципальному зданию.

— А данные арендатора?

— В отчёте только адрес и тип аварии.

Я отношу уцелевшие коробки в зал. Роман собирает воду, двигаясь быстро и уверенно. Сантехник осматривает соединение и сообщает, что гайку сорвало из-за неправильно установленной прокладки.

— Недавно меняли трубы? — спрашивает он.

— Подрядчик менял три месяца назад.

— Экономили на всём. Прокладка тонкая, резьбу повредили. Нужно менять участок.

— Сейчас можете?

— Материалов нет. Завтра утром приеду.

Роман поднимает голову.

— В восемь.

Сантехник кивает.

— Буду.

Когда мужчины уходят, мы остаёмся вдвоём. Вода больше не прибывает. Я открываю шкаф, достаю запасные тряпки и вижу на верхней полке коробку с рабочей одеждой.

— Слава богу.

— Что там?

— Сухие вещи.

В коробке лежат два новых кителя, фартуки и брюки для сотрудников. Размер брюк Дашин, но выбора нет.

Беру одежду и иду в туалет.

Мокрая ткань липнет к коже. Снимаю брюки, трусики и чулки. Нижнее бельё тоже промокло, поэтому заворачиваю его в бумажное полотенце и прячу в сумку. Брюки Даши оказываются широкими в талии. Затягиваю шнурок туже и надеваю китель вместо блузки.

Когда выхожу, Роман стоит у раковины и моет руки.

Его рубашка мокрая до груди. Ткань стала прозрачной, прилипла к коже. Галстук лежит на стойке рядом с часами.

— Снимите рубашку, — говорю я.

Он медленно поворачивает голову.

— Повтори.

Слишком поздно понимаю, как это прозвучало.

— Вы простудитесь. Есть новый мужской китель. Я заказывала форму для пекаря.

— Пекарь крупный?

— Примерно вашего размера.

— Откуда знаешь мой размер?

— Я умею смотреть на людей.

— Заметил.

Взгляд проходит по моему кителю, задерживается на груди. Под тонкой тканью нет бюстгальтера. Мокрый остался на мне, пока я переодевалась, но пришлось снять и его.

Скрещиваю руки.

— Китель дать?

— Давай.

Достаю из коробки форму и протягиваю. Роман принимает её, оставаясь на месте.

— Туалет там.

— Помню.

Он расстёгивает первую пуговицу рубашки.

Я отворачиваюсь и иду за шваброй. За спиной тихо звякает пряжка ремня, когда он вытаскивает рубашку из брюк. От одного этого звука кожа покрывается мурашками.

У меня были другие мужчины. Я не хранила верность человеку, который унизил меня. Я ходила на свидания, целовалась, занималась сексом. Получала удовольствие. Иногда оставалась до утра.

Тело всё равно узнаёт Романа.

Это злит сильнее его вопросов.

Когда он выходит, белый китель сидит на нём тесно. Рукава заканчиваются выше запястий, пуговицы на груди натянуты.

— Замечательно, — говорю я.

— Смешно?

— Немного.

— Первый раз вижу, как ты улыбаешься со дня возвращения.

Улыбка сразу исчезает.

— Вам показалось.

— Ты всегда прикусываешь нижнюю губу, когда пытаешься не рассмеяться.

— За двенадцать лет привычки меняются.

— Эта осталась.

Он подходит к столу и берёт рулон бумажных полотенец. Дальше мы работаем молча. Собираем воду, выбрасываем испорченную упаковку, протираем ножки мебели. Роман передвигает тяжёлые стеллажи. Я проверяю коробки с формами и инвентарём.

В одном из ящиков обнаруживается мука. Пакет порван, белый порошок рассыпался по крышкам и моим рукам.

— Прекрасно.

Пытаюсь поставить коробку выше. Дно размокло и разрывается. Металлические формы летят на пол.

Приседаю, начинаю собирать.

— Оставь, — говорит Роман.

— Я сама.

— Ты порежешься.

— Это формы, а не ножи.

Поднимаюсь слишком резко. Босая ступня скользит по мокрой плитке.

Роман успевает поймать меня за талию.

Спиной прижимаюсь к его груди. Одна ладонь лежит на моём животе, вторая сжимает бедро через тонкие рабочие брюки. Его дыхание касается виска.

Я замираю.

Он тоже.

Китель на нём расстёгнут сверху. Кожа горячая, пахнет водой, мужским дезодорантом и им самим. Запах, который двенадцать лет жил в моей памяти и сейчас снова становится настоящим.

Ладонь на животе медленно напрягается.

Мои соски твердеют под тканью. Роман чувствует это. Он опускает взгляд, и я вижу, как дёргается мышца на его щеке.

— Отпустите.

Голос звучит тихо.

Его рука с моего бедра перемещается к талии. Роман разворачивает меня лицом к себе, но не убирает ладоней.

— Ты дрожишь.

— Здесь холодно.

— Мне не холодно.

— На вас одежда плотнее.

— На тебе ничего нет под кителем.

Щёки вспыхивают.

— Это не ваше дело.

— Согласен.

Он произносит одно, а взгляд остаётся на моей груди. В его брюках заметно тяжёлое напряжение. Взрослая женщина прекрасно понимает, что именно прижималось к её ягодицам несколько секунд назад.

Понимание отзывается жаром между ног.

— Тогда уберите руки.

Роман смотрит мне в глаза.

— Скажи, что ничего не чувствуешь.

— Я не обязана.

— Скажи — и отпущу.

— Это шантаж.

— Да.

Я упираюсь ладонями ему в грудь. Сквозь китель чувствую твёрдые мышцы.

— Вы пользуетесь ситуацией.

— Я держу тебя, потому что ты поскользнулась.

— Я уже стою.

— А дрожать продолжаешь.

— От злости.

— И от неё тоже.

Его большой палец двигается по моей талии, касается нижнего ребра. Медленно. Слишком знакомо.

Раньше после такого движения он поднимал мою майку, наклонялся и брал сосок в рот. Я цеплялась за его плечи, выгибалась, просила сильнее. Роман любил слышать мои просьбы. Любил доводить до состояния, когда стеснение исчезало и оставалось только желание.

Я отступаю.

На этот раз он позволяет.

— Это ошибка, — произношу я.

— Что именно?

— Ваше присутствие здесь. Вопросы. Прикосновения.

— А твоя реакция?

— Физиология.

— Удобное объяснение.

— Правдивое. Мы были близки два года. Тело помнит.

— Только тело?

— Да.

Вру спокойно. В тридцать семь это получается лучше, чем в двадцать пять.

Роман берёт чистое полотенце и подходит ближе. Я собираюсь отойти снова, но он касается моей щеки.

— Не двигайся.

Кожа под его пальцами вспыхивает.

Он стирает муку возле скулы. Большой палец проходит у уголка губ.

— Всё, — говорит он, но руку не убирает.

— Роман.

Моё первое обращение без должности за эти дни.

Его глаза темнеют.

Он проводит пальцем по нижней губе. Я чувствую шероховатость подушечки, тепло ладони, собственное учащённое дыхание.

Если он сейчас наклонится, я могу не успеть вернуть себе здравый смысл.

Роман убирает руку.

Отходит к стойке и надевает часы.

Я выдыхаю.

— Зачем вы приехали? — спрашиваю снова.

— Уже ответил.