Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро

Тимош резко вдохнул.

Чёрная нить под его кожей начала отступать.

Не исчезать. Отступать к ране, словно её вытягивали назад.

Повязка почернела.

Из-под ткани пошёл горький запах гнили.

Кучер зажал рот рукой.

Север смотрел на меня так, будто видел не женщину, а невозможность.

Я держала ладонь на ране и чувствовала, как что-то тянет из меня силы. Не кровь. Не жизнь. Тепло.

Много тепла.

Слишком много.

— Ева, — сказал Север.

Я вздрогнула.

Он назвал меня не Эвелиной.

Я не говорила ему этого имени.

— Отпусти, — приказал он. — Сейчас.

— Ещё немного…

— Отпусти!

Он схватил меня за запястье и оторвал руку от повязки.

Мир погас.

Не полностью.

Но серые пятна поплыли перед глазами, колени подломились, и если бы Север не удержал меня, я рухнула бы на пол.

Тимош закашлялся.

Потом открыл глаза.

Не мутные. Не бредовые.

Живые.

— Госпожа? — прошептал он.

Кучер заплакал.

Громко, некрасиво, по-настоящему.

— Живой… Матерь крыла, живой…

Я хотела сказать что-нибудь умное. Например, что радоваться рано, нужно наблюдать за температурой, менять повязку, не давать вставать, поить малыми глотками.

Вместо этого сказала:

— Нормальный завтрак всё ещё обязателен.

Тимош слабо улыбнулся.

И отключился.

Но теперь это был сон.

Не смерть.

Я знала разницу.

Север усадил меня обратно на лавку, не отпуская запястья. Его пальцы были горячими. Слишком горячими. Или это я стала ледяной.

— Кто ты? — спросил он.

Усталость накрывала меня волнами.

— Вы уже спрашивали.

— Тогда ответь.

— Ева.

— Это имя не принадлежит Эвелине де Вальер.

Я замерла.

За стеной сторожки лес зашептал.

Тихо-тихо.

Словно повторял.

Ева.

Ева.

Ева.

Север медленно отпустил мою руку.

— Так я и думал, — сказал он.

— Что именно?

Он не успел ответить.

Снаружи раздался стук копыт.

Один удар.

Второй.

Третий.

К сторожке приближался всадник.

Север мгновенно встал, рука легла на нож. Кучер всхлипнул и съехал под лавку. Я поднялась тоже, хотя ноги предательски дрожали.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял старик в мокром плаще, с седой бородой и тяжёлым посохом. Его лицо было изборождено морщинами, глаза — маленькие, тёмные, цепкие.

Он окинул взглядом сторожку.

Раненого мальчика.

Светящуюся воду.

Росток в камне.

Севера.

Меня.

И вдруг медленно опустился на одно колено.

— Не пустышка ты, госпожа, — хрипло сказал он. — Ох, не пустышка.

Я вцепилась пальцами в край стола.

— А вы кто?

Старик поднял голову.

— Матвей. Последний управляющий Глухолесья.

Он посмотрел на росток в полу, и в его глазах появился страх, перемешанный с надеждой.

— Я ждал хозяйку двадцать лет. Только думал, придёт с мечом или короной.

Он перевёл взгляд на мои окровавленные руки.

— А ты пришла с бинтами.

Глава 5. Последний управляющий

Матвей стоял на одном колене, а я смотрела на него и думала, что за последние сутки моя способность удивляться заметно износилась.

Публичный развод — было.

Драконий герцог — было.

Живой лес, стирающий дороги, — было.

Раненый мальчишка с лесной гнилью — было.

Мужчина из тумана, который знал моё настоящее имя, — тоже было.

Теперь старик в мокром плаще объявил себя последним управляющим проклятой земли и сообщил, что ждал меня двадцать лет.

В обычной жизни после такого я бы попросила пациента уточнить, не принимает ли он что-нибудь кроме назначенного.

Здесь я только устало выдохнула.

— Встаньте, Матвей. Я не люблю, когда передо мной стоят на коленях.

Старик поднял глаза.

— Хозяйке Глухолесья положено кланяться.

— А врачу положено мыть руки перед перевязкой. Как видите, у всех нас сложный вечер.

Север, стоявший у двери, коротко усмехнулся.

Матвей медленно поднялся. Двигался он тяжело, будто каждое движение отдавалось болью в суставах. Плащ с него стекал на пол грязной водой. Лицо было обветренным, жёстким, но глаза — внимательными. Не придворными. Не оценивающими платье, титул и пользу.

Он смотрел так, как смотрят люди, привыкшие выживать: сразу на руки, на дыхание, на раны, на слабость.

— Мальчишка жив? — спросил он.

— Пока да, — ответила я. — Но ему нужен покой, чистая вода, смена повязки, тепло и нормальная еда. А ещё мне нужно понять, что такое лесная гниль и почему все вокруг считают смерть приемлемым вариантом лечения.

Матвей перекрестился местным знаком крыла.

— От гнили не лечат.

— Уже слышала. Очень плохая традиция.

Он посмотрел на Тимоша, потом на почерневшую повязку, потом на росток в каменном полу.

— Значит, теперь лечат.

Эти слова повисли в сторожке тише шёпота и тяжелее приговора.

Снаружи Глухолесье молчало.

Но это молчание не было пустым. За стенами старой сторожки стояли деревья, туман, корни и что-то огромное, больное, терпеливое. Я чувствовала его так же, как чувствуют чужой взгляд в спину.

— Вы сказали, ждали хозяйку двадцать лет, — напомнила я. — Объясняйте.

Матвей снял мокрый плащ и повесил на крюк. Под ним оказалась старая кожаная безрукавка, рубаха, перевязанная у горла шнуром, и связка ключей на поясе. Ключей было много. Ржавых, медных, чёрных, больших и совсем маленьких.

— Не здесь, — сказал он. — Сторожка долго не удержит границу. Лес уже проснулся.

— А до этого спал?

— Дремал, — ответил Север.

Я повернулась к нему.

— Вы двое знакомы?

Матвей хмыкнул.

— В Глухолесье все живые друг друга знают. Их мало.

Север не ответил. Он стоял у двери, чуть отвернувшись, и прислушивался к чему-то снаружи. Плечи напряжены, рука у ножа. У человека была привычка ждать удара даже от воздуха.

Интересно, от кого он прятался?

И почему лес его терпел?

— Госпожа, — осторожно позвал кучер из-под лавки.

Я совсем забыла про него.

Он выбрался наружу, бледный, перепачканный, с шишкой на лбу. На вид — сотрясение под вопросом, ушибы точно, психическая травма гарантированно.

— Мне бы… можно мне обратно? — спросил он жалобно. — Я довёз до границы. Как велено. Я не входил. Я ничего не видел.

Матвей посмотрел на него так, что кучер тут же пожалел о просьбе.

— Назад дороги нет.

— Как нет?

Север открыл дверь.

За ней не было тракта.

Не было поля, по которому мы приехали. Не было даже перевёрнутой кареты.

За порогом стоял лес.

Вплотную.

Стволы поднялись там, где ещё недавно была дорога. Чёрные, влажные, тесные, с корой, похожей на старую кожу. Между ними плыл серый туман.