Никто не должен знать - Карин Харт

Бернс тянется к пистолету на поясе, расстёгивая кобуру отработанным движением. Прежде чем я понимаю, что он делает, он выхватывает его, прицеливается и стреляет.

Это треск молнии, взрыв, слишком чёртовски близко ко мне. Пуля пролетает в нескольких футах и врезается в бетонную стену. Она взрывается облаком пыли.

Оглушённая звуком выстрела, я кричу, хотя не слышу себя. Инстинкт «бей или беги» включается, и всё, чего я хочу, убраться от него подальше. Я вскакиваю с койки, чуть не падая плашмя, когда слишком поздно вспоминаю, что моя нога всё ещё прикована цепью. К счастью, она достаточно длинная, чтобы я могла сделать несколько шагов от койки, удовлетворив своё желание бежать, не сделав ничего, кроме как споткнуться.

Бернс выглядит довольным собой, опуская пистолет.

— У меня есть соседи. Если они не услышали этого, они не услышат тебя. — Его глаза загораются. — Так что эти крики только мои. Но, пожалуйста, не стесняйся кричать, если хочешь. Чем раньше ты поймёшь, что я не бросаю слов на ветер, тем лучше. — Другой рукой он тянется к штанам. Его указательный палец расстёгивает верхнюю пуговицу. — Дай мне повод доказать, что я не бросаю слов на ветер. Я даю только обещания.

Я задыхаюсь.

— Вы... вы не можете этого делать!

— Я полицейский, ангел. Я могу делать всё, что, блядь, захочу. И теперь, когда ты здесь, со мной, это включает и тебя.

Опять секс.

— Почему вы постоянно называете меня так? «Ангел»? Меня зовут Анджела.

Это смешное отвлечение. Кому какое дело, как он меня называет? Это ничто по сравнению с тем, что он задумал для меня, но поскольку я даже не могу думать о том, что Бернс схватил меня, потому что хочет переспать, я сосредотачиваюсь на этом обращении.

И стараюсь снова не всхлипывать, когда он наконец отвечает мне.

— Потому что сначала ты спасла меня от тёмных мыслей. — По тому, как его взгляд скользит по мне, я могу догадаться, о чём эти мысли. — Но потом они стали только темнее. Я должен был взять тебя. Я должен был сделать тебя своей, и единственный способ сделать это — сделать тебя своей. Любовница... пленница... узница. Мне всё равно, кто ты, пока я могу назвать тебя своей. Ты принадлежишь мне, а это значит, что ты должна быть со мной — запертая или нет.

У меня подкашиваются ноги. Слышать, как он признаётся, что взял меня для собственного удовольствия, что он никогда меня не отпустит... я думаю, это сломало меня. Нет. Похищение — это сломало меня. Остальное просто догоняет.

Мне удаётся добраться до койки, прежде чем ноги перестают держать меня. Я падаю на край матраса, и Бернс воспринимает это как знак, что я принимаю всё, что он со мной сделал.

— Хорошо. Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Эта книга, — он указывает на столик, — твоя. Если проголодаешься — холодильник тоже твой. Это твоя комната. — Бернс делает паузу, затем добавляет: — По крайней мере, пока не начнёшь умолять меня перейти в мою.

Мои эмоции разбросаны повсюду. Мне страшно, тревожно и я запутана — и это только те эмоции, которые я могу распознать. Мне трудно отключить влечение к дружелюбному полицейскому, которым я восхищалась последние несколько недель, и мне почти хочется искать по углам скрытые камеры, потому что это должна быть какая-то шутка, да? Это не может происходить со мной на самом деле...

Только... это происходит. Истина в его усмешке и в том, как легко он выстрелил в стену. Комната воняет порохом, пыль от бетона оседает возле холодильника. В ушах тоже звенит. Так что да. Не могу отрицать, что всё это реально.

Знаете, что нет? Его заблуждение, что всё, что ему нужно сделать, это запереть меня в подвале, и я упаду на койку, раздвину ноги и отдам ему всё, что его больной разум считает своим — включая моё добровольное согласие.

Я не храбрая. После того, что случилось в Фэрвью, я долго пряталась. Я никогда не возвращалась в УФ, и потребовалось много терапии, чтобы я вообще могла ходить по ночам одна. Все мои страхи вернулись, когда меня ограбили. На этот раз мне удалось пережить это легче, потому что я стала мастером самообмана.

Я могу лгать себе и верить каждому слову, слетающему с моих губ.

Но в Бернсе есть что-то такое. Я должна быть в ужасе. Я должна обмочиться от страха, умолять о свободе, предлагать ему что угодно, лишь бы он вернул меня в Спрингфилд, и мы забыли об этом. Списывая на приступ безумия, он мог бы вернуться к патрулированию, я могла бы вернуться к Луизе, и мы могли бы забыть, что это когда-либо случилось.

Я знаю, что этого не случится. Всё — от его собственнического обращения со мной до вызова в его позе, когда он стоит там, пистолет легко свисает из его хватки... он не отступит.

Я тоже.

Понятия не имею, откуда берутся нервы, но прежде чем я их теряю, я выпячиваю подбородок и рявкаю:

— Я никогда не захочу остаться с тобой!

На мгновение мои слова звучат почти так же громко, как выстрел, хотя он не реагирует. Наоборот. Он совершенно неподвижен, его выражение лица нечитаемо, пока он продолжает смотреть на меня.

От этого становится только хуже.

Сердце колотится, пульс стучит, я сразу жалею, что нагрубила ему. Он опасен. Нестабилен. Бросать ему вызов может оказаться смертным приговором, и я не знаю, что на меня нашло.

Или на него.

Бернс двигается. Быстрее, чем я могла бы ему приписать, он пересекает разделяющее нас пространство. Прежде чем я успеваю понять, он нависает надо мной. Мне некуда идти, когда его рука ложится мне на горло, как ошейник, заставляя запрокинуть голову и разомкнуть губы в неожиданном вздохе, когда он тянет меня на ноги.

Наклоняясь, он яростно целует меня, одновременно мягко сжимая шею. Это собственнический поцелуй, одновременно властный и вторгающийся. Он втягивает мой язык в свой рот, затем проникает в мой, гладит мой язык, сталкивает наши зубы. Я бессильна остановить его и даже не пытаюсь.

Когда он наконец заканчивает, он отстраняется, тёмно-синие глаза блестят. Его голос звучит хрипло, когда он говорит:

— Блядь, ангел, но твоя ложь на вкус восхитительна.

Я ошеломлена на мгновение, прежде чем осознание приходит. Он всё ещё держит меня с такой собственнической хваткой, что я даже не думаю. Я просто действую, толкая его