Непристойное положение - Вэл Килмер

Она остановилась и обернулась.

Он стоял, освещённый тусклым фонарём, без камзола, с растрёпанными волосами.

— Оливер, — позвала она.

Он поднял глаза.

— Я ни за кого не выйду, пока вы сами не скажете мне правду.

Он поднял подбородок, обжигая темным взглядом.

— Нет никакой правды.

Но ей уже было ясно, что это ложь. И у нее еще есть время выяснить, что же происходит на самом деле.

Она сделала реверанс и пошла в шумную залу.

Покупка приданого

В ночь после бала он не спал. Гнев клокотал в груди — как она смеет ставить ему условия? И тут же на поверхность пробивался испуг. Он не ожидал от нее такой проницательности…

Оливер унизительно осознавал, что она догадалась верно. Пакстон — хороший человек. Но кулаки сами сжимаются при звуке имени жениха. Потому что сам-то он ненавидит этого Пакстона. Ненавидит за то, что тот получит то, что сам он себе запретил. Он ведет себя как собственник, который из ревности толкает девушку в объятия другого. Это безумие.

«Я — безумец», — подытожил Оливер.

Со страхом он вспоминал силу, которую она ему показала.

Она перевернула его же защиту против него. «Раньше я не вызывала в вас отвращения». Если он скажет, что она не отвратительна, то должен объяснить — почему тогда отталкивает. А если отталкивает, потому что желает — он пал. Она заставила его выбирать между ложью и признанием.

Она может догадаться обо всем. Что он защищает ее от себя самого. Если она узнает правду, если он скажет: «Я хочу тебя, и это меня убивает» — что тогда? Она будет презирать его? Или, хуже того — согласится на связь с ним?

За завтраком он сказал ей, старательно избегая ее взгляда:

— Я подумал над вашими словами, мисс Сантуш. Вы имеете право на мнение, но не на ультиматумы. Свадьбе с сэром Томасом быть. Познакомитесь с ним перед церемонией. Это всё, что я могу предложить.

Изабелла молча кивнула. Она была бледной, под глазами залегли тени. Тоже не спала, — понял он.

Он отпил кофе, стараясь не выдать себя, что тревожится за ее состояние.

Потребность объясниться толкнула его продолжать:

— Вы спросили, почему я вас отталкиваю. Я дал слово вашей матери. Если я хоть на минуту перестану быть вашим опекуном, я поломаю всё, что для вас сделал. Люди ополчатся на вас, не на меня. Вы станете «падшей». Я этого не вынесу. Потому что… вы для меня слишком много значите.

Она открыла рот, но он не дал ей сказать.

— Собирайтесь. Едем за приданым.

Он быстро встал и вышел, дабы не продолжать неприятный разговор.

* * *

Утро в Лондоне было серым и сырым, туман висел над мостовой. Оливер подал Изабелле руку, чтобы помочь выйти из кареты. Она взяла его под локоть почти не касаясь, но его сердце всё равно забилось быстрее.

Из распахнутых дверей швейной мастерской с вывеской «Madame Dubois — Modes et Toilettes» тянуло запахами пчелиного воска, сушёной лаванды и дорогой ткани — тем особенным, сладковато-приторным ароматом, к которому он привык ещё на Ямайке. Точно так же пахли платья для Марии из Китая и Индии. Раньше этот запах означал радость. Сейчас он душил его.

— Вы уверены, что хотите пойти со мной, сэр? — спросила Изабелла, когда они поднялись на крыльцо. Голос был тихим, спокойным — она тоже научилась скрывать чувства. — Примерка долгая и скучная. Я сама справлюсь.

Он задумался, борясь с собой. Смотреть на подвенечное платье или нет? Конечно, не хотелось бы. Но тогда он лишь подтвердит ее домыслы.

— Я найду, чем заняться.

Они вошли. Помощница модистки тут же отправилась за мадам дюбуа. Ты выскочила из-за портьеры и сразу засуетилась, лебезя.

— Месье Вентворт! Мадемуазель! Вы припозднились. Давно пора приниматься за работу! Платье для невесты, правильно? О, мадемуазель, какая радость! Поздравляю! Жених, должно быть, самый счастливый человек в Лондоне. Такая красавица!

Какое-то издевательство, — подумал Оливер. — Какого черта так нахваливать. Зачем?

— Свадьба будет на Ямайке, мадам Дюбуа, — поправил он, цедя сквозь зубы. — Не нужно слишком теплых платьев.

— Какой фасон предпочитаете? Французский? Итальянский? — Портниха разглядывала Изабеллу во все глаза. — Ах, какой у вас цвет кожи — я такого не видела со времён, когда шила для мадам ла Маркизы, которая была с Мартиники. Вам пойдёт всё, абсолютно всё! Жемчужно-серый? Нет, бледно-голубой — он сделает ваши глаза ещё зеленее. А может, цвет слоновой кости? Прошу, проходите.

Она говорила быстро, пересыпая французскими словечками, и Оливер осознал, насколько Изабелла сейчас была похожа на Марию. Та тоже терялась от такого напора, опускала глаза и краснела, когда речь заходила о нарядах. Мария не любила быть в центре внимания. Изабелла, кажется, тоже.

— Благодарю вас, мадам, — сказала она, и в её голосе не было ни застенчивости, ни радости. Только усталая вежливость. — Я буду рада посмотреть, что вы предложите.

Мадам указала на кресло с высокой спинкой, обитое потёртым бархатом, стоявшее у зеркала.

— Прошу вас, месье, присаживайтесь. Я пришлю вам чаю или кофе?

— Кофе, — бросил Оливер, опускаясь в кресло. — Чёрный.

— Сию минуту.

Мадам Дюбуа исчезла за портьерой, и Оливер остался один в тишине примерочной. За стенкой слышался голос Изабеллы — она отвечала на вопросы модистки. Оливер не разбирал слов, только интонации: ровные, вежливые, правильно воспитанные.

Вид у нее был смиренный, но ему мерещился подвох. Как будто она напустила на себя вид удобной воспитанницы. Постоянная необходимость «быть начеку» порядком достала.

Изабелла была в двух шагах от него — за шёлковой ширмой с вышитыми павлинами, и он слышал, как шуршат её юбки, когда она раздевается.

Он закрыл глаза и тут же проклял себя за это, потому что в темноте под веками его воображение дорисовало то, что скрывала ширма. Её плечи. Линия спины, которую он однажды мельком видел, когда она наклонилась подобрать упавший веер. Изгиб талии, который он чувствовал под ладонью во время танца.

— Ваш кофе, месье.

Оливер открыл глаза. В дверях стояла служанка с подносом.

— Сколько времени займут все эти примерки? — Он взял чашку и сделал глоток.

— Немало, месье.

За ширмой всё шелестела ткань, мадам Дюбую командовала:

— Поднимите руки, мадемуазель… Нет, левую выше… Дышите — сейчас будет туго… Вот так. Ах, какая тонкая талия! Вы счастливица.

Оливер поставил чашку на столик и уставился в окно. На улице Сент-Джеймс катились экипажи, кричали разносчики газет, дамы в ярких платьях входили в лавки и выходили из них. Жизнь