Не бывшая. Живая - Виолетта Весна

лет назад. Лизе было, кажется, пять. Анна весь день металась между садиком, работой и температурой у дочери, а к ночи ещё приготовила ужин, потому что Игорь просил «что-нибудь домашнее, сил нет на офисную еду». Он вошёл, сел за стол, поел и между делом сказал:

— Ты бы хоть волосы уложила. Смотришься всё время так, будто тебя жизнь била палкой.

Он сказал это без злобы. Даже почти шутя. А она тогда рассмеялась вместе с ним. Хотя после этого пошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало и долго стояла в тишине, не понимая, почему ей так больно.

Теперь, спустя годы, Анна вдруг ясно увидела тот момент: именно тогда она впервые согласилась с тем, что её усталость не заслуживает нежности. Только исправления.

В дверь комнаты заглянула Лиза.

— Он точно придёт?

Анна повернулась.

— Сказал, что да.

Дочь пожала плечом и села на подлокотник кресла.

— Я не хочу с ним разговаривать.

— Можешь не разговаривать.

— А он всё равно будет делать вид, что всё нормально.

Анна внимательно посмотрела на неё. На острый подбородок, вздёрнутую линию бровей, на то, как Лиза пытается казаться жёсткой, когда ей страшно.

— Тебе не надо делать вид, что нормально, — сказала она.

Лиза усмехнулась.

— А ты делала.

Удар пришёлся точно.

Анна кивнула.

— Да. Делала.

Дочь будто не ожидала такого ответа. Несколько секунд она молчала, потом отвела глаза.

— Зачем?

И вот на этот простой вопрос у Анны не было готовой красивой правды. Потому что настоящая правда редко звучит достойно.

— Наверное, потому что мне казалось: если терпеть и не раскачивать, всё как-нибудь выправится.

— Не выправилось.

— Нет.

Лиза слезла с подлокотника.

— Я пойду к себе.

— Иди.

Когда дверь за дочерью закрылась, Анна вдруг поняла, что в этой подростковой прямоте больше честности, чем во всём её взрослом семейном опыте.

Телефон завибрировал. Марина.

Анна ответила сразу, даже не задумываясь. Голос подруги ворвался в тишину уверенный, тёплый, живой:

— Ну как ты?

Этот вопрос, заданный нормальным человеческим тоном, едва не лишил Анну самообладания.

— Жива, — сказала она и сама услышала, как сухо это прозвучало.

— Уже неплохо. Можно я сейчас приеду?

— Не надо.

— Это не вопрос вежливости, Ань. Это вопрос того, сидишь ты одна в квартире с этой бедой или нет.

Анна закрыла глаза.

— Он должен прийти к семи. К Лизе.

— А до семи ещё время есть. Я могу просто посидеть рядом и помолчать. Или привезти тебе нормальную еду. Или утащить тебя в кафе на двадцать минут. Или просто сказать, что ты не сошла с ума.

Анна слабо улыбнулась.

— Последнее звучит особенно заманчиво.

— Тогда я через полчаса.

Возражать уже не было сил.

Марина приехала с бумажным пакетом, из которого пахло корицей и свежим хлебом. Она вошла быстро, скинула сапоги, обняла Анну коротко, крепко и без лишних слов. За это Анна любила её всю жизнь: Марина никогда не путала участие с любопытством.

— Это тебе. Булочки, сыр, какая-то зелень. И не смотри так, я не считаю, что дрожжевое лечит душу. Просто у тебя дома пахнет воздухом, в котором давно никто не ел нормально.

Анна усмехнулась впервые за день по-настоящему.

Они сели на кухне. Марина налила чай, сама нарезала хлеб, как будто бывала здесь каждый день.

— Ну? — сказала она наконец. — Рассказывай.

Анна рассказала. Не всё подряд, а отрывками, как вспоминают аварию: фраза, взгляд, пустой шкаф, Лиза, звонок матери, чек из гостиницы. Марина слушала, не перебивая. Только пальцами постукивала по кружке, когда особенно злилась.

— Вот что я тебе скажу, — произнесла она, когда Анна замолчала. — Ты не обязана сейчас быть благородной.

— Я и не собираюсь.

— Собираешься. У тебя лицо человека, который уже начал искать, в чём он сам недоработал, чтобы другому было удобнее уйти.

Анна хотела возразить, но не успела.

— Не смотри на меня так, — продолжила Марина. — Я тебя сто лет знаю. Ты сейчас сидишь и внутри себя перебираешь: надо было быть легче, веселее, красивее, моложе, терпеливее, громче, тише. Всё что угодно, лишь бы не признать простую вещь.

— Какую?

Марина подалась вперёд.