Не бывшая. Живая - Виолетта Весна

не другая женщина. Не пустой шкаф. А то, что я всё это время стараюсь выглядеть достойно. Как будто нельзя просто сказать: мне больно, мне страшно, я хочу что-нибудь разбить.

— Так скажи, — ответила Марина. — Мне больно, мне страшно, я хочу что-нибудь разбить.

Анна обернулась. На секунду ей действительно захотелось схватить первую попавшуюся тарелку и швырнуть в стену, чтобы наконец услышать звук, похожий на то, что происходило у неё внутри. Но вместо этого она только крепче сжала пальцами край столешницы.

— Я так не умею.

— Конечно, не умеешь. Ты всю жизнь тренировалась в обратном.

И вдруг из комнаты Лизы донеслась короткая, резкая музыка — звонок телефона, который тут же оборвался. Потом послышалось что-то похожее на приглушённый всхлип. Анна мгновенно направилась к двери, но Марина мягко удержала её за локоть.

— Подожди.

— Что?

— Не врывайся сразу. Она тоже злится. И ей тоже надо как-то прожить это без твоего правильного лица.

Анна замерла. Марина была права, и именно от этого хотелось спорить. Все вокруг внезапно стали правы на её счёт.

Через минуту дверь комнаты Лизы открылась сама. Дочь вышла в коридор с покрасневшими глазами и, увидев Марину, смутилась.

— Ой. Здрасте.

— Привет, — спокойно сказала Марина. — Я ненадолго. Пришла проверить, не сбежали ли вы обе в монастырь.

Лиза невольно усмехнулась, но тут же снова стала серьёзной.

— Мам, он мне пишет.

Анна почувствовала, как сжалось сердце.

— Что пишет?

— «Я люблю тебя. Давай увидимся без лишних нервов». И ещё: «Не злись на маму». — Лиза протянула телефон. — Зачем он это написал?

Анна взяла телефон и посмотрела на экран. Сообщение было коротким, аккуратным, разумным. Настолько разумным, что от него веяло той же холодной правильностью, что и от вчерашнего разговора на кухне.

— Он хочет, чтобы тебе было легче, — сказала она и сама услышала, как неубедительно это прозвучало.

— Нет, — резко ответила Лиза. — Он хочет, чтобы ему было легче.

Марина тихо выдохнула, будто про себя отметила: ребёнок видит точнее взрослых.

Лиза перевела взгляд на мать.

— А ты почему всегда его защищаешь?

Вопрос прозвучал без истерики. Почти устало. Но Анне показалось, будто её ударили в грудь ладонью.

— Я не защищаю.

— Защищаешь. Даже сейчас. Всё время как будто боишься сказать про него что-то плохое. Хотя он ушёл.

Анна смотрела на дочь и вдруг ясно поняла: молчание, которое она считала благородством, со стороны давно выглядело слабостью. И не только для мужа.

— Наверное, я привыкла, — сказала она после паузы.

— К чему?

— Думать сначала о том, как будет другим.

Лиза молчала.

— А о себе? — спросила она наконец.

Анна хотела ответить сразу, но не смогла. Всё, что приходило на ум, было или слишком поздним, или слишком горьким.

— О себе я, кажется, думала меньше всего, — сказала она.

Лиза прислонилась к стене. Лицо у неё было растерянное, злое и очень детское одновременно.

— Это ужасно.

— Да, — тихо согласилась Анна.

И в этот момент в ней что-то сдвинулось. Не красиво, не торжественно. Просто оттого, что собственная дочь произнесла вслух то, от чего она сама столько лет отворачивалась.

Ужасно.

Не само по себе предательство. А та жизнь, в которой она постепенно разучилась считать себя человеком с правом на боль, гнев, желание, голос.

Марина встала.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она. — Вы сегодня и без меня сказали больше правды, чем некоторые семьи за десять лет.

Она надела пальто, уже в дверях обернулась к Анне и произнесла спокойно, без нажима:

— Запомни одну вещь. Ты сейчас злая не потому, что стала плохой. А потому, что живая. И не смей снова превращать это в вину.

Когда за ней закрылась дверь, Анна ещё некоторое время стояла в прихожей. Потом вернулась на кухню, убрала чашки, сложила хлеб обратно в пакет и вдруг неожиданно для себя достала из шкафа большую белую тарелку — ту самую, из праздничного сервиза, который берегли на случай гостей и особых дней.

Она долго держала её в руках, чувствуя прохладу гладкого фарфора. Потом так же спокойно, почти бережно положила обратно.

Не потому, что передумала.

Потому, что поняла: ей уже не нужен чужой шум, чтобы услышать свою злость.

Позже, когда Лиза уснула, Анна снова осталась одна на кухне. За окном падал сырой снег, быстро превращаясь в мокрые полосы на стекле. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Мать звонила