Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

— Как и тебя, Ниса, — шипит она в ответ.

Следующее мгновение знаменует начало ожесточённой и молчаливой борьбы. Пальцы с треском рвут тонкую ткань и тянут за волосы. Ногти царапают до крови. Кулаки, колени и локти бьют, не зная жалости и сострадания. Зубы оставляют выпуклые следы. Боли нет, есть только бешеная ярость, застилающая глаза, и желание разорвать Константиновскую на мелкие клочки. За это ощущение нелепости и несправедливости происходящего. За то, что она всё испортила. За то, что она так слепо верит тому, кто всё это затеял, и, ощущая себя кукловодом, наверняка наблюдает откуда-то, предпочитая не вмешиваться.

То, что нас растаскивают в стороны, понимаю не сразу. Слишком плотная пелена перед глазами. Я тяжело дышу и рвусь продолжить бой, но меня удерживает за плечи Боря Лукин, а Шумилов отталкивает Ирку так сильно, что она отлетает к стене коридора.

— Пошла вон, — выплёвывает Никита и оборачивается ко мне. — Ты в порядке?

Знаю, что Шумилов меня терпеть не может, а его беспокойство обусловлено тем, что Лис попросил оберегать меня. И всё же благодарно киваю. Бормочу, с треском отрывая левый рукав платья, болтающийся на нескольких нитках:

— Спасибо.

— Пойдём, отведу тебя к остальным, — не отпуская мои плечи, предлагает Лукин. — Там запасной выход. Кирилл сейчас отправит тебя с девчонками домой на такси.

Ещё одно принципиальное отличие ашек и вэшек: первые привыкли драться в защите и предпочитают первым делом обезопасить тех, кто слабее. Но судя по всему, далеко не вся женская половина класса собирается уезжать. Здесь Ватутина, Цветаева и Полуянова — ладья, конь и королева. Ещё свет фонарика выхватывает в толпе парней силуэт Леваковой — верной Ксенькиной прилипалы, хоть и пешки.

Бэшки и десятиклассники остались в зале, привычно сохраняя нейтралитет. В воздухе витает ощущение назревающего конфликта, от которого те, кто в нём не задействован, предпочитают держаться подальше. Но я так не могу. Я — его эпицентр.

Хорошо, что здесь темно и нет зеркала. Хотя я и без него понимаю, что моему красивому наряду пришёл конец. Отрываю второй рукав и кусок недооторванного Косей подола. Так немного лучше, но лицо всё ещё в лимонаде и потёках косметики. Кожу на правой щеке и левом локте неприятно саднит, но из другого конца коридора уже доносится топот несущихся на помощь Константиновской вэшек.

— Никуда я не поеду. — Скидываю с плеч Борины руки и, чувствуя, как в предвкушении напряглись мышцы, разминаю шею.

А пока Ирка осторожно движется вдоль стены к своим, ярость внутри меня выходит на новый виток. Она бушует в груди неуправляемым цунами. Тим хотел яркой и эффектной войны? Он её получит. Пусть всё закончится этой ночью. Я не собираюсь ни бежать, ни прятаться за чужими спинами. Я — танк, вообще-то. Тот, кто в рейде ведёт остальных за собой и принимает на себя основной урон.

— Ну, что встали? — На моих губах усмешка. — Вперёд!

Тим прав: я выбрала сторону. Я защищаю ашек не потому, что я за них. Потому что за них Лис, а я — за него. Это просто и правильно. И мне не важно, что ашки к такому не привыкли. Не важно, последует ли кто-то из них за мной — не королевой, не ладьёй, не конём и не пешкой. Но, судя по тому, что топот бегущих ног теперь не только впереди, но и позади — следуют. Отлично. Во мне сейчас такая жажда драки, что я заранее не завидую тем, кто встанет на пути.

Первой несусь вэшкам навстречу, радуясь, что догадалась надеть любимые ботинки вместо неудобных красивых туфель. В темноте и окружающем хаосе меня ведут инстинкты. Здесь нет ни правил, ни ограничений, ни тренера, готового в любой момент остановить схватку. Никто из присутствующих не думает, к чему это приведёт, да и вообще, наверное, не думает — думать некогда.

Я с разбега влетаю в кого-то из вэшек, снеся плечом на ходу. Того, кто бежал следующим, успеваю ударить коленом. Врываюсь в ровный строй, внося суматоху. Несмотря на то что бывшие одноклассники знают меня десять лет, они давно списали меня со счетов и не ожидали подобного. Сама я тоже получаю тычки и пинки, но бурлящий в крови адреналин не даёт почувствовать боль.

Несмотря на то что коридор освещает лишь свет фонарей с улицы, ровными полосами улёгшийся на полу, противников определять легко. Ашки — в светлом, вэшки — в чёрном, я — в ярко-розовом. Глухие звуки ударов, крики, стоны, ругательства и громкое дыхание, смешиваются в один сплошной гул, чем-то напоминающий грохот поезда, несущегося по рельсам. Пахнет потом, сигаретами, лимонадом, землёй и папоротником из горшка, которому не посчастливилось стоять посреди коридора. В темноте цветок сносят в первые же секунды драки. По стенам пляшут зловещие тени, среди которых я пытаюсь найти Шестакова, но не нахожу.

Трое вэшек пытаются меня окружить, но одного из них тут же берёт на себя Хмыловский, другого — Сёмин. Напротив меня остаётся лишь Лерка Ефименко, мгновенно растерявшая часть боевого духа. Она напряжённо сжимает кулаки, но в ней нет и сотой доли моего азарта, а страха слишком много. Ладья вэшек пытается напасть первой, но я ловко уворачиваюсь от летящего в лицо кулака и бью в живот, заставив соперницу согнуться пополам. Следующий удар Лерка получает по спине локтем и падает на колени, на какое-то время выбывая из драки.

Вэшки превосходят количеством, но ашки не собираются уступать. В коридоре безраздельно царят анархия и разгром. Справа слышен звон разбитого стекла, слева — оглушительный треск, а чуть дальше — чей-то крик о помощи. В спину прилетает случайный удар, но нанёсшего его Тимофеева, тут же оттаскивает Лукин. Сердце стучит так неистово, что грозит разорвать грудную клетку. Это не драка, а настоящая бойня, которую Шестаков так жаждал. Так где же он сам?

Нахожу в толпе дерущихся светлую макушку Тима, лишь когда резко зажигается свет и все на мгновение замирают, щурясь от сияния гудящих ламп. Но через несколько секунд битва продолжается с прежним пылом, не давая времени толком оценить масштаб разрушений.

Шестаков тоже видит меня и довольно усмехается. Он бьётся одновременно с Хмыловским и Крапивиным, но делает это играючи и постепенно подбирается ко мне. Он — единственный в этой толпе, кто равен мне по ярости и злости, поэтому нас и тянет друг к другу, как детские варежки