Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

Блин-малин. До этого заявления у меня ещё оставались надежды на ушиб, хоть и сильный, но судя по тому, что наступить на ногу до сих пор не получается, а каждое движение превращается в пытку на дыбе, доктор не врёт.

— Не хочу в больницу, — устало бормочу я, хотя и понимаю, что это ничего не изменит.

Вообще, больницы терпеть не могу с их стерильностью, криками из регистратуры и запахом спирта, смешанного с хлоркой. Лис хмурится, прикладывая стерильный тампон к моей разбитой губе. Сдерживаюсь, чтобы не зашипеть — щиплет неимоверно.

— Я поеду с тобой, — произносит Князев и изображает ободряющую улыбку, но во взгляде боль и досада, словно это ему только что ногу сломали.

Когда меня погружают на носилки, он шагает рядом, изредка касаясь пальцами моей руки, и пока есть это прикосновение — я держусь.

— Тебе нельзя с нами, ты же не родственник, — качает головой врач.

— А вы знаете, чей я зато родственник? — интересуется Лис холодно и приподнимает правую бровь. — Князев — моя фамилия.

Я раньше не знала Лиса таким твёрдым и бесстрастно-высокомерным. И впервые вижу, чтобы он прикрывался отцовским именем, но, когда он переводит взгляд на меня, становится прежним. И с этим человеком я в настойчивости соревновалась? Прав Шумилов: о Елисее я знаю не так много, как стоило бы.

В машине скорой Князев снова не отпускает мою руку, выводит бо́льшим пальцем на ладони что-то похожее на знак бесконечности.

— Всё будет хорошо, — тихо произносит он, склоняя своё лицо к моему.

Хорошо уже то, что Лису всё-таки разрешили поехать со мной и теперь он рядом, пока в окне машины мелькают огни дорожных фонарей.

— В твоих словах магия, — признаю́сь я слабым голосом. — У меня нога теперь почти не болит.

Лис усмехается. Наклоняется ещё ниже, шепчет:

— Потому что я твой хил. — Он легко касается губами моей щеки и добавляет с мягкой усмешкой: — Но, вообще-то, тебе просто ногу зафиксировали и кеторол вкололи.

Может быть. Но вряд ли от укола так тепло и спокойно. И мурашки на ладони тоже не от него. И улыбаюсь я точно не от фиксирующей ногу повязки.

Просто любовь — это обезболивающее.

37. Подарки

31 декабря, вторник

Royal Blood — Richlin

— Нехорошо как-то получается, — с сомнением произносит мама, и это уже в пятый раз за сегодня. — Моя дочь останется здесь совсем одна, а я пойду развлекаться.

Она всплёскивает руками и качает головой, выражая муки совести. Притом что делает она всё это в элегантном платье, с высокой причёской и макияжем, выглядит оригинально. Хихикнув, я шевелю ногой, нечаянно потревожив спавшего поверх пледа Арта.

— Но я ведь и так осталась бы одна, мам, мы же это ещё две недели назад обсуждали.

Раз уж кот всё равно больше не уснёт, осторожно приподнимаюсь, укладываясь на диване поудобней.

— Две недели назад у тебя не было перелома, — резонно замечает мама, а я, в свою очередь, замечаю, что она украдкой поглядывает на себя в зеркало на противоположной стороне коридора, оценивая, сидит ли платье так же хорошо сзади, как спереди.

Она уже всё решила и всё равно поедет отмечать Новый год с подругами — в центре города недавно открыли новый ресторан. Сейчас ей просто нужно немного поторговаться с совестью в ожидании такси. Я не прочь поучаствовать в этом театре одной актрисы, мне не жалко:

— А разве это что-то меняет? С переломом или без него я всё равно планировала встретить Новый год в компании Арта, поэтому ничего не изменилось.

— Уверена, что справишься? — вздыхает мама. — Мало ли что, а ты на костылях.

Чувствую её нетерпение. Подружки уже заждались, а она ещё не выехала из дома. В такие моменты кажется, что ребёнок из нас двоих — мама, а взрослый я. Но я не жалуюсь. Такая демоверсия взросления куда интересней взросления настоящего.

— Справлюсь, мам, поезжай уже, а то опоздаешь, — я тепло улыбаюсь ей, а приложение такси уже пиликает сообщением о том, что машина подъехала.

Несмотря на перелом, настроение у меня прекрасное. На столе остывает пицца, в углу мигает огнями ёлка, мурлычет кот, снова свернувшийся клубком на краю дивана, а на экране телевизора поставлен на паузу мультфильм Разочарование. А ещё Лис только что прислал сообщение, в которое я пока не заглядываю, с нетерпением дожидаясь, пока мама уговорит саму себя уехать.

«Зайду часов в десять, можно? — читаю я, когда дверной замок, наконец, щёлкает, знаменуя мамин уход. — Ненадолго».

Интересуюсь в ответ:

«Почему ненадолго?»

Потому что мне хотелось бы, чтобы надолго. Навсегда.

«Родители настаивают, что Новый год — семейный праздник и встречать его нужно всей семьёй», — Лис добавляет к сообщению смайлик, закатывающий глаза, но я знаю, что он согласен со сказанным.

Да я и сама согласна. Когда моя семья была, как у него, счастливой и полной, мы тоже встречали вместе не только Новый год, но и все остальные праздники. Это сейчас мама предпочитает в такие дни сбега́ть из дома, а я научилась находить удовольствие в одиночестве. Но от памяти не сбежать и не спрятаться. Она всегда с нами, как рюкзак, днём и ночью закинутый за спину. Воспоминания следуют за хозяином везде, куда бы тот ни пошёл. Поэтому каждый праздник вызывает в голове картинки накрытого белой скатертью стола, блюда с домашними закусками и лимонада, который папа наливал мне в бокал, чтобы было «как у взрослых».

За просмотром любимого мультсериала час пролетает незаметно. Проголодавшись, осторожно ковыляю на костылях в кухню, чтобы принести оттуда любимого печенья. Как назло, Орео не осталось ни одного. Арт, притопавший к столу вместе со мной, принюхивается к вазочке с песочным, но я ни он, ни я, такое не едим. Решив, что в таком случае придётся довольствоваться пиццей, я одной рукой наливаю в кружку чай, когда раздаётся дверной звонок.

Надежды на то, что это Лису удалось вырваться пораньше, не оправдываются: за дверью папа — как всегда куда-то спешащий:

— С наступающим, Ниса, — он уверенно шагает через порог так, словно всё ещё здесь живёт. — А мама где?

— Отмечать уехала.

Если выбросить из памяти последние года три, можно легко представить, что отец просто задержался на работе — в суде найдутся дела