5 Братьев - Пенелопа Дуглас

— Была, — отвечает ей Трейс.

Но я вмешиваюсь:

— И остается.

Они все смотрят на меня так, словно не ожидали, что я действительно поеду.

— Я знаю, что делать, — сообщаю я им.

Мейкон выпрямляется, его интерес явно задет.

— И что же именно?

Я выкатываю байк из гаража.

— Напомнить им, что мы всё еще здесь.

Это всё наша территория. Мы об этом забыли.

— Крисджен, ты едешь? — зову я.

Она медлит секунду, но вопросов не задает. Садится позади меня. Я протягиваю ей шлем, но она бросает его обратно на диван в гараже. Я улыбаюсь.

Вскоре Трейс и Арми с Дексом следуют за нами, забираясь в пикап, а я завожу байк; Крисджен обвивает руками мою талию. Я газую, вижу, как Трейс улыбается мне, и замечаю движение в зеркале заднего вида: Мейкон натягивает выцветшую кожаную куртку. Он смотрит нам вслед, на мгновение выглядя неуверенным.

Но затем поворачивается и берет свои ключи.

Ветер летит мне навстречу, бьет по солнцезащитным очкам, но я только прибавляю скорости, крепче сжимая руль. Руки Крисджен сжимаются вокруг меня, как кольца змеи.

Я мчусь по грунтовым дорогам, через лужи, перескакиваю железнодорожные пути. Наблюдаю за ней в зеркало заднего вида: она смотрит куда-то в сторону, ее волосы развеваются. Мы потеряли братьев позади нас несколько минут назад.

Я переключаю передачу, резко подаюсь вперед и гоню с превышением скорости; байк ревет под нами. Она смеется. Я еду еще быстрее. Она держится еще крепче.

Я закладываю вираж вправо, ее тело следует за моим; мы входим в плавный поворот на слишком высокой скорости, но она не просит меня остановиться. Я мчусь и мчусь всё дальше и дальше; дома, пальмы и люди проносятся мимо. Мы пролетаем мимо машин, мое сердце подпрыгивает к горлу, и я усмехаюсь про себя.

Давно я не ездил на байке.

Не думаю, что когда-либо катал девчонку. Так страшнее. Мне нравится, как она держится за меня, позволяет мне везти ее. Она доверяет мне. Но почему?

Не успеваю я оглянуться, как мы прибываем в Гарден-Айл — на нетронутый белый пляж, который Святые предпочитают оставлять только для себя, даже когда вторгаются на наш, потому что у нас есть маяк и нет никаких правил. Я торможу с заносом, слыша крики и смех, доносящиеся с карнавала в сотне ярдов от нас, на другой стороне парковки. Я не осознаю, как быстро бьется мое сердце, пока не чувствую ноющую боль в груди.

Она собирается слезть, но я протягиваю руку назад и хватаю ее за ногу, останавливая.

Солнце палит, а ветерок доносит запах их благотворительной выпечки. Распродажи выпечки — это красиво. И совсем не проявление лени.

Я смотрю прямо перед собой, но продолжаю держать ее за ногу.

— Разве ты ничего не боишься?

Арми, наверное, злится из-за того, как быстро я ехал. Мейкон тоже. Лив бы наорала на меня, требуя сбавить скорость. Я подверг Крисджен опасности, но она, казалось, этого даже не заметила.

— Боли, — наконец произносит она. — Я боюсь умереть в муках.

Этого боятся все.

— Когда что-то болит, ты не можешь ясно мыслить, — говорит она мне, — а я хочу быть в сознании в свои последние минуты.

Я ковыряю ногтем большого пальца под другим ногтем.

— А чего боишься ты? — спрашивает она.

Я медлю лишь мгновение.

— Тебя.

Она молчит.

Я сглатываю ком в горле.

— Последней женщиной, жившей в нашем доме, если не считать нашу сестру, была наша мама.

Мы уже давно живем вот так. Лив никогда не была из тех, кто хлопочет по дому так, как это делала мама. Выпечка, украшения...

Но Крисджен не похожа на Лив. Крисджен — из тех, от кого они начнут зависеть, но она не член семьи. Она может бросить нас в любой момент.

— Она знала, что в тот день я был в доме, — говорю я, а затем уточняю: — Моя мама. Она знала, что я был единственным, кто остался дома. И даже не заперла дверь.

Мне было тринадцать. Столько же было Мейкону, когда он бросил вызов нашему отцу из-за того, что тот продолжал делать ей детей. В тот день я был с ней наедине. Я слышал, как что-то упало на пол наверху. Я знал. Но не пошел наверх.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — говорю я Крисджен.

Чем дольше она останется, тем тяжелее будет, когда она уйдет.

Я жду, что она станет спорить, но она этого не делает. Просто говорит:

— Хорошо.

Мой желудок сжимается. Она снова собирается слезть, но я крепче сжимаю пальцы на ее бедре.

— И ты больше ничего не боишься?

Я чувствую, как она пытается заглянуть мне в лицо, чтобы встретиться со мной взглядом, но я не могу ей этого позволить.

— У моей учительницы во втором классе была сестра, — рассказывает она. — Ее застрелили на парковке, когда она выходила из магазина однажды вечером. Убийца даже не знал ее. Ей было шестнадцать.

Я слушаю.

— Жизнь не вращается вокруг того, что с нами происходит, Даллас, потому что вещи просто случаются. Богатые, бедные, хорошие родители, плохие родители — несмотря ни на что, мы не можем предсказать действия других людей. И если я не могу этого изменить или предотвратить, то я об этом не думаю. Просто адаптируюсь, когда это происходит, и помню, как мне повезло, что я вообще дышу.

Я моргаю, в глазах жжет. Вот чего я боюсь. Мира, где так много отдано на волю случая.

— А если я могу контролировать то, что должно случиться?

— Тогда, пожалуйста, не попадись полиции, — говорит она.

И, к своему удивлению, я начинаю смеяться. Женщина, которая, возможно, меня понимает.

Я отпускаю ее, позволяя слезть, но сам остаюсь на байке.

— Я всё равно хочу, чтобы ты ушла, — я встречаюсь с ней взглядом. — Ради твоего же блага не меньше, чем ради нашего. Мейкон не позволяет нам любить Святых. И он прав. Ты никогда не захочешь жить в Заливе. Деньги всегда побеждают сердце.

— Но у вас же есть деньги, — замечает она. — Разве нет?

Я отвожу взгляд, чувствуя, как еще одна улыбка трогает уголки моих губ.

— Наверное, больше, чем я даже знаю.

Мейкон не рассказывает нам всего.

Так что нет. Если бы она была с одним из нас, она не пожертвовала бы безопасностью, но она пожертвовала бы статусом. Роскошью. У нас есть деньги, но у нас никогда не будет прислуги. Или шикарных ужинов. Или