5 Братьев - Пенелопа Дуглас

— В морской пехоте... — говорит он; его дыхание обжигает мне ухо.

Но это не Арми.

— Мы бы назвали тебя казарменной подстилкой, — говорит мне Мейкон. — Девчонка, которая просто переходит из комнаты в комнату.

У меня перехватывает дыхание; я открываю глаза и вижу, как он, протянув руку из-за моей спины, ставит на столешницу бутылку «Джим Бима». Он сжимает горлышко рукой, нависая надо мной сзади.

Сделав вдох, я снова перевожу взгляд за окно и делаю еще один глоток воды.

— В моем мире, — говорю я ему, — мужчины тоже оскорбляют женщин. Не могу сказать, что шокирована тем, что между тобой и Майло Прайсом мало разницы. Или тобой и Каллумом Эймсом. Или тобой и моим отцом.

Я не хочу его злить, потому что тогда он отравит жизнь всем остальным, но я не член семьи. Я не обязана любить его, несмотря ни на что.

Я поворачиваюсь, оценивая тени под его глазами, которые с каждым днем становятся всё темнее, но замираю, замечая желтоватый оттенок его щек. В его голосе звучала злость, но выражение лица дрогнуло, словно он просто изо всех сил пытается злиться. Словно это последняя эмоция, на которую он способен, а я — единственная, кто у него остался.

Я моргаю, переводя взгляд с бутылки на него.

— Это дерьмо не приносит тебе ни капли пользы.

Он усмехается.

— Каждый из моих братьев, с которыми ты трахалась, пьет.

— Они пьют ради веселья. Ты — нет.

— Видишь ли, вот тут ты ошибаешься, — он отстраняется от меня и тяжело опускается на стул за столом, всё еще сжимая бутылку. — Прямо сейчас я голоден, — говорит он мне. — Я хочу есть, и это чертовски приятное чувство.

Я слушаю. Он говорит, и я хочу, чтобы он говорил.

— Меня радуют мелочи, — говорит он хриплым голосом. — Запах, доносящийся из окон. Прохлада сегодняшней ночи. Легкая влажность, оседающая на коже, — он сглатывает, и я смотрю, как кадык дергается на его горле. — Шум ветра снаружи, и то, как всегда казалось, будто этот дом вырос из земли, прямо как деревья.

Я вцепляюсь в край раковины позади себя.

— Прямо сейчас я не хочу быть ни в каком другом месте, — он почти улыбается. — На этом стуле, на этом полу, который всё еще в пятнах от кофейной гущи, въевшейся в щели, когда Лив в четыре года разбила кофейник, борясь с Арми.

Он опускает глаза; его длинные ноги в джинсах вытянуты вперед, пока он откидывается на спинку стула.

— Рядом с плитой, на которой готовил мой отец, — шепчет он, — и всегда следил за тем, чтобы я смотрел и учился, потому что знал, что когда-нибудь мне это понадобится.

Он продолжает:

— Я не беспокоюсь о Заливе и о том, как через год Трейс будет гребаным садовником в загородном клубе, который они построят на земле, где поселились его предки. Арми будет жить в трейлере. Мы больше никогда не увидим Далласа, а Айрон будет постоянно садиться в тюрьму и выходить из нее до конца своих дней, потому что, что бы я ни делал, — он делает паузу, и я слышу напряжение в его голосе, — я не смог ничего изменить.

В глазах щиплет.

Ничего этого не случится. Не может случиться.

— Сегодня я люблю их немного больше, а ты мне не нравишься немного меньше, — он поднимает бутылку, делает глоток и ставит ее обратно на стол, позволяя своему взгляду скользнуть вниз по моему телу. — И, возможно, я почти понимаю, что им в тебе нравится.

Жар его взгляда согревает мою кожу.

— А где будешь ты? — спрашиваю я его.

Он снова встречается со мной взглядом.

— Ты сказал, что Арми будет жить в трейлере, — напоминаю я ему. — Айрон — в тюрьме. Даллас уедет... А где будешь ты во время всего этого?

Он замирает, как статуя. Затем снова берет бутылку.

— О, я не думаю, что сам задержусь здесь надолго.

Мой желудок сжимается в тугой узел. Если он уйдет, всё закончится.

Он встает, выходя из кухни, а я стою там, слушая, как его шаги раздаются на лестнице. Наступает мгновение тишины, а затем дверь его спальни наконец закрывается.

Я стискиваю зубы и закрываю глаза. Что, черт возьми, это значило?

Что он имеет в виду?

Я иду, медленно поднимаясь по лестнице, и останавливаюсь, глядя на фотографии на стене. Семейные фото, ни одно из них не сделано профессионалом или в студии.

На болоте. На лодках. На пляже. В гостиной. Первые машины. Дни рождения.

Но ни одного снимка за последние восемь лет. Ни одного, где Лив или Трейс были бы подростками. Даллас с длинными волосами — похоже, ему там лет десять.

Мейкон и Арми есть на очень многих, потому что их полностью вырастили родители, которые и делали фотографии.

Арми с его красивыми зелеными глазами.

Мейкон с карими глазами матери.

Их мать. Я нахожу ее на одной из фотографий. Длинные темные волосы, как у Лив, и улыбка, которая не касается глаз. Глаз, которые всё равно прекрасны, несмотря на темные круги.

Прямо как у Мейкона.

Я просматриваю фотографии, замечая, что по мере взросления детей снимков с ней становится всё меньше, но на каждом из них она худеет всё сильнее и сильнее.

Слеза скатывается по моей щеке; я подхожу к комнате Арми, но не захожу внутрь. Вместо этого я пересекаю коридор и направляюсь к комнате Мейкона.

Прислонившись спиной к стене рядом с его дверью, я сползаю на пол и прислушиваюсь к нему в комнате, где она умерла.

16

Даллас

Первое, кем я когда-либо был в жизни, — это поэтом. С самого детства. До выпивки. До секса. До того, как побаловался коксом, начал скрипеть зубами чаще, чем улыбаться, и постоянно искать повод для очередной драки.

И еще одной.

И еще одной.

Даже не написав ни единого слова, я был поэтом. Я видел красоту в тех неожиданных вещах, которые пугали моих родителей. В заброшенных железнодорожных путях. В аду приемных семей, где жили мои друзья. В пожарах, авариях на мотоциклах и разрушениях после бури. В том, чтобы жить на полную катушку и умереть слишком молодым.

В слезах. В синяках. В чувстве покинутости.

Я не ненавидел эти вещи, потому что в них есть глубокий смысл. Ужасный.

Трагичный.

Но глубокий.

А глубокое — это красиво, потому что оно меняет нас.

Я ненавидел то, что