5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Святой, или от кого-то еще; но я хочу, чтобы в этом доме снова была семья, и ты заткнешься по этому поводу, — я скрежещу зубами. — Потому что ты знаешь, что Даллас и Трейс уйдут за мной, если я уйду от тебя, потому что они тоже не могут с тобой справиться.

Он смотрит на меня, и я жду от него хоть какой-то реакции.

Но он ничего не говорит.

Я качаю головой, разворачиваюсь и направляюсь к выходу из комнаты.

Останавливаюсь у лестницы и смотрю на него в последний раз.

— Знаешь...

Я сглатываю ком в горле.

— Я ненавижу то, что нам приходилось делать тогда, чтобы поставить еду на стол.

Мое дыхание слегка сбивается.

— Но, честно говоря, это мои самые любимые воспоминания, потому что мы были вместе. Были только ты и я — сами едва ли взрослые, — а Лив, Айрон, Даллас и Трейс могли оставаться детьми. Они никогда не узнают, через что мы прошли, и сколько раз мы были на волосок от гибели или тюрьмы. И я никогда не хотел, чтобы они узнали, потому что это был наш секрет. Твой и мой, — я чувствую, как в глазах жжет от слез, которым я не позволю пролиться. — Что-то, что было у нас двоих, только между нами. Мы были братьями, и раньше ты со мной разговаривал.

Темный силуэт в кресле не шевелится, и я больше не собираюсь отступать. Я не уйду из своего дома.

Я поднимаюсь по лестнице; Крисджен выходит из ванной, обнимает меня сзади за талию и следует за мной в мою спальню.

15

Крисджен

У Арми Йегера есть темная сторона.

Иисусе. Я подавляю улыбку. Он хорошо притворяется покорным, не так ли? Может, Мейкону стоит ослабить его поводок. А может, именно поэтому он этого и не делает.

Ноябрьский ветер врывается в его комнату, раздувая шторы, и я чувствую тело Арми, плотно прижатое к моей спине. Но я чувствую его и везде. Следы, оставленные его зубами. Его хватку.

Я сжимаю ноги; кожа глубоко внутри саднит.

Он утыкается мне в шею, а я выгибаюсь, прижимаясь задницей к его паху, и тянусь назад, лаская его шею. Мы оба стонем.

Прошлая ночь была агрессивной. Прямо как на диване. Это должен был быть он или Айрон. Мне бы просто спросить, но мне стыдно, что я не знаю, и я не уверена, что почувствую, когда узнаю.

Мейкон не оттолкнул бы меня в гараже, если бы уже спал со мной, а я не хочу, чтобы это был Даллас.

Но чувство вины заставляет меня замереть, пока я смотрю на развевающиеся шторы.

Прошлая ночь казалась особенной. У бассейна тоже было по-особенному.

Но я бы предпочла любить их. Айрона, Арми и Трейса.

Я переворачиваюсь, прижимаясь к груди Арми и глядя на его спящее лицо.

Он единственный, кто продолжал держать меня. Даже когда всё закончилось. Даже если считать Майло. Кто знает, что заставило маму Декса поступить так, как она поступила — у каждой истории две стороны, — но я знаю, что Арми любил ее. И он любил ее правильно.

Плач Декса зажигает радионяню; прошлой ночью Арми перенес его в комнату Лив, чтобы побыть в уединении.

Арми вздрагивает и со стоном роняет голову обратно на подушку. Я убавляю громкость на тумбочке и начинаю подниматься.

— Я проверю его.

— Нет, — он тянет меня обратно. — Я сам.

— Я всё равно оставила телефон внизу, — он нужен мне на случай, если позвонят брат или сестра. — Я проверю его. Но если он испачкался, я тебя разбужу.

Он тихо смеется в подушку.

— Спасибо.

Я знаю, что он вымотан, и уверена, что как эмоционально, так и физически. То, что Мейкон сделал с ним прошлой ночью, возможно, причинило Арми самую сильную боль в его жизни, если не считать смерти родителей.

Я нахожу пару его боксеров в ящике и натягиваю их, а затем беру его серую толстовку со стула и надеваю через голову. Направляясь к двери, собираю волосы в хвост и вижу, как Арми переворачивается на живот и обнимает одну из подушек.

Я закрываю за собой дверь и на цыпочках иду в соседнюю комнату Лив. Приоткрыв дверь, вижу Декса, стоящего в манеже и смотрящего на меня поверх бортика.

Я наклоняюсь и беру его на руки.

— Тебе уже больше года, мужичок, — шепчу я, держа его на руках. — Ты должен спать всю ночь напролет.

Но, с другой стороны, он тоже Йегер. Он родился неугомонным.

Он смотрит на меня снизу вверх, а я щупаю его подгузник, вспоминая, каков на ощупь полный, еще со времен Пейсли. Не то чтобы я когда-либо их меняла.

Но он сухой. Просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Не смотри на меня так, а то из меня ты тоже будешь вить веревки.

Он булькает какими-то детскими звуками, и я начинаю его качать.

— «Shout, shout», — напеваю я. — «Let it all out».

Я продолжаю, тихо мурлыча слова, которые знаю, и напевая мотив там, где не знаю. Его головка опускается мне на грудь, пока я покачиваюсь взад-вперед; наверное, он чувствует запах своего отца от толстовки. Я поглаживаю его темные волосы на затылке, и мое сердце переполняется от ощущения его маленького тельца, прижатого к моей груди. Я пропускаю его темные пряди сквозь пальцы, чувствуя, как он тяжелеет и сдается сну, но пою песню еще раз, подержав его еще немного.

Уложив его на спинку, я нахожу пустышку и даю ему. Его глаза всё еще открыты, но лишь чуть-чуть. Я накрываю его одеялом и глажу по груди.

Покинув комнату так тихо, как только могу, я спускаюсь по лестнице, всё еще чувствуя между пальцами его волосы, мягкие, как вода.

Матери. Даже когда это не так, сказал Мейкон.

Я качаю головой и захожу в гостиную в поисках своего рюкзака. Телефон, наверное, сел.

Достав его из кармана, я сворачиваю на кухню и наливаю себе стакан воды.

Я смотрю в окно на кромешно-черную ночь, замечая желтые глаза, смотрящие в ответ откуда-то из-за бассейна, пока пальмы, темно-синие в лунном свете, танцуют на ветру. До моих ушей доносится храп, и я смотрю в потолок: реально слышу Трейса даже здесь, внизу.

Шепот ветра кружит вокруг дома, сотрясая ставни, словно мы находимся в эпицентре воронки, вокруг которой всегда назревают бури; я закрываю глаза — больше всего я люблю быть здесь ночью. Здесь всё разговаривает. Даже половицы.