5 Братьев - Пенелопа Дуглас

— Прекратите. Пожалуйста, прекратите!

Я упираюсь ладонью в лицо старшего брата и отталкиваю его, глядя, как он врезается во входную дверь.

Высасываю кровь из прокушенного языка и сплевываю на пол; все трое смотрят на меня.

Кадык Крисджен дергается. Уголок моего рта приподнимается в ухмылке.

Она проносится мимо меня.

— Мне нужно кое-что взять наверху. Даллас, помоги.

И я делаю, как мне сказано, следуя за ней.

— Даллас! — кричит Арми.

Но я слышу, как Трейс что-то ему бормочет. Не разбираю слов.

Они не понимают. Как и наши родители. Никто не понимает.

Боль, которую я причиняю, отвлекает меня; но любовь наносит гораздо больше урона, а они этого не видят. Я уважал бы Крисджен только в том случае, если бы она это осознавала. Если бы она знала, что сделает с нами, когда уйдет, я бы улыбался. Я был бы удовлетворен, если бы она знала, что всё закончится, но просто не могла бы остановиться.

Но она этого не понимает, что делает ее простушкой.

Крисджен сворачивает налево, в комнату моей сестры; я захожу следом за ней, с силой захлопывая за собой дверь.

— Это моя семья, — цежу я. — И мы прошли через такое дерьмо, с которым ты бы никогда не справилась. Они слушают каждую дырку, которая здесь появляется, потому что присутствие женщины напоминает им о нашей матери; хотя ни один из нас так и не понял эту блядскую женщину.

Крисджен берет свою черную толстовку и натягивает ее.

— Через несколько месяцев ты поймешь, что создана для лучшего, — продолжаю я, — а мы годились лишь для того, чтобы развлечься. Ты уедешь, а мы всё еще будем здесь, пытаясь удержать наше дерьмо от распада. Пожалуйста, просто отъебись. Ты знаешь, что это не твой дом.

Она подходит к окну и смотрит на улицу, собирая волосы в хвост. Каштановая прядь падает ей на висок, почти касаясь брови, когда она опускает подбородок, чтобы рассмотреть что-то снаружи. Ее нижняя губа едва заметно дергается.

Так, как заметил бы только я.

Я обожаю смотреть на нее, но в то же время ненавижу. В какие-то дни я хочу быть ею, а в большинство других — заставить ее плакать. Хочу, чтобы она ударила меня.

А иногда я хочу, чтобы она чувствовала меня в темноте.

Я не красив ни в чем из того, что делаю, но я изменю ее.

Я открываю рот, но она заговаривает первой.

— Ты хорошо помнишь свою маму? — спрашивает она, всё так же глядя в окно.

Я закрываю рот.

Снаружи захлопывается капот машины, и я слышу тяжелый скрип двери, который может издать только тачка из семидесятых.

— Ты помнишь, какой она была, когда ей было грустно? — допытывается она. — Как она себя вела?

Я щурюсь. Какое ей вообще до этого дело?

— Она изолировалась от всех? — продолжает она.

Я медленно подхожу к ней.

— Потеря аппетита? — спрашивает она.

Я подхожу вплотную и встаю рядом; она наблюдает за Мейконом на улице. Старый «Додж», с которым он возится, наполовину припаркован на дороге; водительская дверь открыта — он пытается провернуть ключ зажигания.

— Бессонница? — спрашивает Крисджен. — Перепады настроения?

Я замираю, глядя на брата. Крисджен склоняет голову набок, не сводя с него глаз. Мои руки леденеют.

— Мейкону больше нельзя пить, — говорит она мне. — Хочешь пить — иди в бар.

Мейкон выходит из машины, но потом останавливается и просто стоит. Уставившись в землю. Его грудь тяжело вздымается и опускается, словно каждый вдох дается ему с трудом.

Я стискиваю зубы.

Мы смотрим, как он крутит головой, разминая шею, и возвращается к работе.

С ним всё в порядке. Зачем она всё это говорит?

Крисджен поворачивается и смотрит мне в глаза.

— Ему нужна помощь здесь; ему нужна более здоровая еда, и он должен высыпаться, — заявляет она. — И он должен просыпаться с мыслями о чем-то большем, чем просто проблемы. Каждому нужно чего-то ждать с нетерпением. Хотя бы одного веселого дня.

Изолировалась от всех, сказала она.

У него... у него всегда были перепады настроения. В этом нет ничего нового.

Много ли он съел на День благодарения? Съел ли вообще хоть что-нибудь? Я не слежу за тем, как люди едят. Какое мне дело? Я...

Мейкон может сам о себе позаботиться. Как и всегда.

— В какой-то момент нам придется разобраться с твоей оборонительной позицией, — говорит она мне, — но прямо сейчас: если через десять минут ты не будешь в той машине, ты — кусок дерьма.

Всё, что я собирался ей сказать, вылетает из головы; она уходит, закрыв за собой дверь Лив. Подойдя к окну, я снова выглядываю наружу, наблюдая, как он ходит вокруг машины. Он не поднимает глаз. Никогда. Ни на проезжающую мимо машину. Ни на детей, играющих на другой стороне улицы. Ни на Трейса, который вытаскивает вещи из парадной двери и грузит их в пикап.

Я качаю головой. Она преувеличивает. Просто выдумывает всякую херню. Влезает, создавая проблему, которой не существует. С Мейконом всё в порядке. Ему бы почаще трахаться, может, даже завести девушку — это да. Возможно, ему уже пора бы завести детей, я не знаю. Он на десять лет старше меня. Наверное, я думал, что в его возрасте у меня уже будет свое жилье. Почему у него никого нет?

Почему он, блядь, не бросит нас? Я бы бросил. Почему он продолжает о нас заботиться? Почему...

Я бью кулаком в стену; огонь в животе полыхает, и я не понимаю, откуда он берется. Отступаю от окна, проводя рукой по волосам.

Почему он просто не ушел?! Почему он, блядь, просто не ушел и не стал жить своей жизнью? Он не обязан был оставаться. Я бы не остался!

В глазах жжет.

Он больше на меня не кричит.

Он вообще на меня не кричит. Он с нами не ест. Он всё время в гараже. Один. Постоянно.

Это не моя вина. Я его ни о чем не просил. Он не обязан был оставаться.

Он в порядке. Он всегда в порядке.

Я снова подхожу к окну и смотрю, как он возвращается в гараж, одетый в джинсы и серую футболку. Прямо как в моем самом первом воспоминании о нем.

Горло покалывает, словно иголками. Мейкон — мое самое первое воспоминание. Не мама или папа.

Мейкон.

Что-то с грохотом падает, и я вздрагиваю, отрывая взгляд от телевизора. Трейс за моей спиной кричит, испугавшись шума. Он маленький. Только научился