Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Ася почти улыбнулась, но внутри что-то напряглось.

— Они проверяют папку?

Тамара Петровна поставила на стол маленькую тарелку с горячими сырниками. Опять сырники. В этом доме, видимо, считали их лекарством от всех потрясений.

— Проверяют то, что можно проверить, не вскрывая чужой сейф зубами.

— Вы знаете, о чем речь?

— Знаю достаточно, чтобы сказать: сначала ешьте.

— Тамара Петровна.

— Анастасия Викторовна. Мужчины, которые не умеют спать, уже уехали добывать бумажные следы. Женщина, которая не умеет ждать, сейчас должна съесть завтрак, иначе к обеду начнет ходить по дому с лицом пророка и всем мешать.

— У меня такое лицо?

— Пока нет. Но потенциал есть.

Ася сдалась. Съела один сырник, потом второй. Только после этого Тамара Петровна, удовлетворенно убедившись, что пациентка не погибнет от голода прежде, чем от семейной тайны, сказала:

— Дамир Сергеевич просил передать: если позвонит отец, не отвечать сразу. Если напишет — сохранить. Если придет сообщение от Миланы — не кормить.

— Не кормить?

— Это уже от меня. Некоторые люди пишут гадости, как голуби прилетают на крошки. Не бросайте им хлеб.

Ася тихо рассмеялась.

— Вы могли бы вести курсы светской самообороны.

— Я слишком уважаю себя, чтобы регулярно смотреть на светских людей.

Когда Тамара Петровна ушла, Ася осталась за столом с чаем, телефоном и шкатулкой матери.

Она достала ее еще ночью, но не открывала. Просто поставила рядом, будто предмет мог сам подсказать, что искать. Шкатулка была небольшая, деревянная, с темным лаком, потускневшим на углах, с тонким латунным замком, который давно не закрывался как следует. Мама хранила в ней украшения, письма, старые билеты, засушенный жасмин, несколько фотографий, маленький флакон почти выветрившихся духов. После ее смерти шкатулка перешла к Асе не сразу. Отец тогда убрал многие мамины вещи “до лучших времен”, а Лариса Аркадьевна позже говорила, что не стоит жить прошлым. Шкатулку Ася нашла в кладовой через два года после похорон и забрала почти тайно. Никто не запретил. Просто никто не заметил.

Теперь она стояла в доме Воронцова, на столе в комнате, которую Дамир назвал ее. Странный путь для вещи мертвой матери.

Ася открыла крышку.

Все внутри было знакомым до боли. Фотография мамы на даче, которую она уже поставила на стол. Еще одна — мама молодая, до рождения Аси, в светлом платье, смеется кому-то за кадром. Маленькие серьги с жемчугом. Лента от букета. Несколько писем, которые Ася перечитывала десятки раз и знала почти наизусть, хотя это были не письма к ней, а записки маминой подруге: о выставке, о поездке, о том, что Виктор снова задерживается, о том, что “Аська сегодня сказала, что облака похожи на разорванную вату, и я поняла, что у ребенка будет опасное воображение”. Каждый раз Ася останавливалась на этой фразе, потому что в ней была такая живая, простая мама, не папка, не тайна, не часть старого проекта.

Она перебрала вещи осторожно, одну за другой. Ничего нового. Ничего, что не видела раньше. Но сон тянул за рукав. Не то, что он прячет. То, что она не успела отдать.

Что мама могла не успеть отдать? Документы? Флешку? Ключ? Запись? И где бы она спрятала вещь так, чтобы ее не нашел Виктор Сергеевич, но однажды могла найти дочь?

Телефон завибрировал.

Дамир.

“Грановский нашел старую выписку по фонду вашей матери. Пока без выводов. Я вернусь после трех. Не отвечайте Лебедеву, если он выйдет на связь до моего приезда”.

Ася прочитала и сразу ощутила знакомое раздражение. Не отвечайте. Опять. Приказ. Забота, но в форме приказа. Она набрала: “Не командуйте”. Стерла. Написала: “Это рекомендация или приказ?” Тоже стерла. Потом отправила: “Я могу сама решать, кому отвечать”.

Ответ пришел почти сразу.

“Можете. Поэтому я прошу, а не блокирую ваш номер”.

Она смотрела на сообщение и не хотела улыбаться. Но улыбнулась.

Следом пришло второе:

“Если хотите формально: рекомендую не отвечать до нашего разговора. Если хотите неформально: ваш отец сейчас, скорее всего, будет пытаться вернуть контроль через страх. Дайте ему подождать”.

Ася напечатала: “Вот так лучше”.

Он ответил:

“Учусь”.

Она положила телефон рядом со шкатулкой и вдруг поняла, что именно так теперь выглядит их союз: сообщения, в которых приказ превращается в просьбу, просьба — в тактику, тактика — в странное, осторожное уважение. Не любовь. Не доверие до конца. Но уже не одиночество.

Через полчаса Дамир прислал файл.

Не фотографию, не скан, а короткую выдержку, очевидно, подготовленную Грановским. Ася открыла ее на ноутбуке, и первое, что бросилось в глаза, было название: “Фонд социального развития “Северное сердце”. Исполнительный комитет. Финансово-проектная группа”.

Ниже — список фамилий.

Елена Андреевна Лебедева.

Не попечитель. Не почетный участник. Не жена бизнесмена. Не лицо благотворительной части.

Координатор финансово-проектной группы.

Ася несколько секунд просто смотрела на строку. Слова расплывались, потом снова собирались. Координатор финансово-проектной группы. Не просто фонд. Не просто выставки, дети, благотворительные вечера и красивые отчеты. Финансово-проектная группа. Мама работала с деньгами. С документами. С проектом. С тем самым севером, вокруг которого теперь собирались все угрозы.

Внизу файла было примечание Грановского: “Данные найдены в старой регистрационной карточке фонда за период до реорганизации. После смерти Е.А. Лебедевой ее должность в публичных материалах была изменена на “координатор гуманитарных программ”. Нужно проверить, кто и когда внес правки”.

Ася прочитала примечание три раза.

Изменена.

После смерти.

Кто-то переписал мамину роль. Не просто умолчал. Не просто сократил. Изменил в публичных материалах. Из финансово-проектной группы сделал гуманитарную координаторку. Из человека, который мог видеть сметы, переводы, документы, платежи, сделал красивую женщину с благотворительными программами. Удобную для памяти. Безопасную для следствия. Почти не связанную с бизнесом Лебедевых.

Почти.

Ася медленно закрыла ноутбук.

В комнате стало тесно.

И вместе с этой теснотой вдруг вернулись воспоминания. Не цельные. Кусками. Так бывает, когда долго смотришь на старую ткань и вдруг понимаешь, что узор на ней был всегда, просто ты считал его случайными пятнами.

Ночной звонок. Ей, кажется, было десять. Или одиннадцать. Она проснулась от голоса мамы за стеной. Мама говорила тихо, но быстро. “Нет, я не могу завтра... нет, Виктор не должен... Рустам, это слишком рискованно”. Рустам? Она тогда не знала этого имени, поэтому память могла подставить его теперь, задним числом. Но интонация была настоящей: мамин шепот, в котором было больше страха, чем раздражения.

Другой вечер. Мама стоит у окна в кабинете отца, которого тогда почему-то не было дома. В руке у нее маленькая