Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

черная флешка. Ася зашла без стука, хотела показать рисунок. Мама резко обернулась, быстро сжала флешку в кулаке и улыбнулась слишком поспешно. “Аська, не входи сюда, ладно? Это папины документы. Иди к себе, я сейчас приду”. Тогда Ася обиделась, потому что мама редко отсылала ее так резко. Через пять минут мама действительно пришла, легла рядом на кровать и долго гладила ее по волосам, хотя рисунок так и не посмотрела.

Ссора родителей. Поздняя ночь. Дверь в гостиную приоткрыта. Отец говорит: “Ты не понимаешь, кого подставляешь”. Мама отвечает: “Я понимаю, кого спасаю”. Потом звук разбитого стекла. Утром Ларисы еще не было в их жизни — или Ася думала, что не было, — но в доме уже стоял такой холод, что завтрак прошел молча.

И фраза.

Самая странная, самая страшная, которую память хранила, но Ася всегда списывала на детский кошмар. День перед смертью мамы? Нет, может быть, за неделю. Мама сидела на краю ее кровати, пахла жасмином и дождем, потому что вернулась поздно и не успела высушить волосы. Ася полуспала. Мама думала, что она спит. Или хотела, чтобы думала. Наклонилась и сказала почти в волосы:

— Если со мной что-то случится, не верь ему.

Кому — ему?

Тогда Ася решила, что это сон. Потом, после смерти, пыталась вспомнить и не смогла. Отец сказал, что мама в последние дни была уставшей, нервной, говорила странные вещи, потому что переживала из-за фонда, из-за благотворительного отчета, из-за “женских страхов”. Позже Лариса Аркадьевна мягко заметила, что дети часто придумывают последние слова умерших, чтобы не чувствовать пустоты. Ася, маленькая, сломанная горем, поверила не им даже — их уверенности. Если взрослые так спокойно объясняют, значит, наверное, она правда перепутала.

Но теперь эта фраза поднялась из памяти целиком.

Если со мной что-то случится, не верь ему.

Отец? Рустам? Орлов? Кравцов? Кто? В тот момент для маленькой Аси “он” почти наверняка означал отца, потому что рядом не было других мужчин, чей голос мог определять ее мир. Но могла ли мама сказать такое о Викторе Сергеевиче дочери? Могла ли уже тогда знать, что с ней что-то случится? Или боялась не смерти, а того, что после нее отец перепишет историю?

Ася вскочила так резко, что стул отъехал назад и ударился о ковер.

Нужно было что-то делать.

Она схватила телефон и набрала Дамиру: “Позвоните мне”.

Он позвонил через десять секунд.

— Что случилось?

Голос был собранный, резкий. Наверное, он решил, что отец вышел на связь. Или она снова полезла туда, куда нельзя. От этой мысли стало почти смешно, но смеха не было.

— Мама была в финансовой группе фонда, — сказала Ася.

— Да.

— Вы знали?

— Грановский подтвердил только сегодня. Раньше были косвенные данные.

— После смерти ее должность изменили.

— Да.

— Значит, ее вырезали из финансовой части.

— Похоже на то.

— И я вспомнила. — Ася говорила быстро, потому что если остановится, слова могут испугаться сами себя. — Ночные звонки. Флешку. Ссору с отцом. Она сказала: “Если со мной что-то случится, не верь ему”. Я думала, это сон, или мне внушили, что сон. Но это было. Я помню. Дамир, это было.

На другом конце линии стало тихо.

— Анастасия, — сказал он уже медленнее. — Сядьте.

— Я сижу.

— Вы стоите.

Она посмотрела вниз и поняла, что действительно стоит посреди комнаты, с телефоном у уха, сжатыми пальцами и почти не дышит.

— Сядьте, — повторил он.

На этот раз она села на край кровати.

— Я не схожу с ума.

— Я не сказал, что сходите.

— Но это звучит как набор детских обрывков.

— Детские обрывки часто точнее взрослых показаний. Ребенок не понимает смысла, поэтому не успевает подобрать удобную ложь.

Ася закрыла глаза.

— Она сказала “не верь ему”. Я не знаю, кому.

— Мы не будем решать это сейчас.

— Вы опять.

— Да, опять. Потому что если вы сейчас назначите “его” по первому страху, можно ошибиться. Нам нужны подтверждения.

— Мне всегда говорили, что мама не занималась деньгами.

— Теперь знаем, что занималась.

— Отец врал.

— Да.

Слово “да” было коротким и жестким. Оно не утешало. Но не давало расползтись сомнениям.

— Дамир, — сказала она тише. — Если он врал о ее работе, о Ларисе, о фонде... он мог врать и о смерти.

— Да.

Она ждала, что это “да” разрушит ее окончательно. Но оно, странно, только поставило последнюю опору в новую, страшную конструкцию. Да, мог. Теперь можно было не уговаривать себя. Не искать мягкую версию. Не защищать отца из памяти о том, каким он был до Ларисы, до папки, до семейного ужина. Он мог врать. И, возможно, врал.

— Это уже не семейная драма, — сказал Дамир.

— А что?

— След старого преступления.

Ася открыла глаза.

Старого преступления.

Фраза прозвучала как приговор не одному человеку, а всей версии ее жизни. Если это преступление, значит, мама не просто умерла. Если след, значит, кто-то шел по нему раньше. Рустам. Возможно, Дамир. Возможно, сама Елена Андреевна. И все они не дошли — или дошли слишком далеко.

— Я хочу знать, что было на флешке, — сказала Ася.

— Найдем.

— Она могла спрятать что-то дома.

— В доме Лебедевых?

— Или у меня. В моих вещах. В ее вещах. У меня есть шкатулка. Я уже смотрела, но...

Она резко остановилась.

Шкатулка.

Сон.

Не то, что он прячет. То, что я не успела отдать.

— Что? — спросил Дамир.

— Шкатулка.

— Вы уже сказали.

— Нет. Я... подождите.

Она положила телефон на громкую связь, поставила на стол и притянула к себе шкатулку. Дамир не говорил. Только дыхание в динамике доказывало, что он все еще на линии. Ася вытащила все вещи на стол: письма, серьги, ленту, флакон, фотографии, засохший жасмин, маленькую брошь, старый театральный билет. Дно шкатулки было покрыто темной бархатной тканью. Она десятки раз видела это дно. Сотни. Но никогда не пыталась понять, почему бархат в одном углу чуть отходит.

Пальцы вдруг стали ледяными.

— Анастасия? — голос Дамира прозвучал из телефона.

— Подождите.

Она поддела край бархата ногтем. Не вышло. Взяла маленькие маникюрные ножницы из косметички, осторожно просунула кончик под ткань и потянула. Бархат отстал с сухим, почти болезненным шорохом. Под ним оказался не цельный деревянный низ, как она ожидала, а тонкая вставка — фальшивое дно. Стыки были почти незаметны, но если знать, куда смотреть, их можно было увидеть.

Ася перестала дышать.

— Там что-то есть, — прошептала она.

— Не трогайте резко, — сказал Дамир.

— Да что там может взорваться?

— После нашей недели я бы не исключал и это.

— Очень смешно.

— Я не шучу