Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

узнаете о моей матери, говорите мне не “когда-нибудь”, а объясняете, почему не сразу. Если я вам показываю сообщения отца, вы не превращаете это в приказ, как мне отвечать. И если вам кажется, что я сейчас делаю глупость, вы можете сказать, что я делаю глупость, но не можете запирать меня в комнате, забирать телефон или решать, что мне лучше не знать.

Дамир слушал внимательно.

— Справедливо.

— Это слово начинает звучать у нас как подпись под актом о перемирии.

— Может быть, потому что так и есть.

— Перемирие?

— Временный союз.

Она протянула руку.

Сама не поняла, почему именно так. Наверное, потому что разговор о правилах требовал какого-то жеста. Не объятия, не рукопожатия в деловом смысле, не романтического прикосновения. Просто подтверждения: я здесь, я слышала, я принимаю. Рука поднялась раньше мысли, и только когда оказалась между ними, Ася осознала, как странно это выглядит в ночном коридоре — женщина в вечернем платье протягивает руку собственному мужу, с которым уже пережила свадьбу, первую ночь, светский вечер и почти скандал, но только сейчас заключает настоящий союз.

Дамир посмотрел на ее руку.

Потом вложил свою ладонь в ее.

Рукопожатие должно было быть коротким. Формальным. Но вышло иначе. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, теплые, сильные, осторожные. Не давящие. Она почувствовала шрам на костяшке, кольцо, твердость ладони. И вдруг вспомнила не регистрационный зал, где они обменивались кольцами по протоколу, а машину, где он дал ей телефон. Коридор, где она держала нож. Вечер, где ее рука легла на его кулак. Все их прикосновения до сих пор были вызваны необходимостью: не упасть, удержать, забрать, остановить. Сейчас необходимость была другой. Не телесной. Они словно впервые добровольно подтвердили: дальше — вместе, пока это выгодно правде и пока никто из них не предаст первым.

Дамир не отпускал на секунду дольше, чем требовалось.

Ася тоже.

Потом он медленно разжал пальцы.

Но его взгляд опустился к ее запястью.

— Что? — спросила она.

— Синяк.

Она опустила глаза. На запястье действительно темнела легкая полоска. Не от него — скорее от того, как она сама сжимала его руку на вечере или как Милана задела ее? Нет. Она вспомнила: когда Кравцов сказал про Рустама, она схватила Дамира за кулак так сильно, что его кольцо, возможно, прижалось к ее коже. Синяк был небольшой, почти незаметный, но Дамир увидел.

— Ерунда.

— Нет.

— Дамир.

Он осторожно взял ее запястье. Не ладонь. Не пальцы. Именно запястье, там, где кожа тонкая, где пульс чувствуется слишком близко к поверхности. Его прикосновение было таким аккуратным, что Ася сначала не успела испугаться. Только почувствовала тепло его пальцев, неподвижность своей руки и то, как собственный пульс сразу стал громче.

— Болит? — спросил он.

— Нет.

— Лжете.

— Почти нет.

— Лучше.

Он повернул ее руку к свету. Осмотрел синяк так, будто это была серьезная рана. В этом было что-то нелепое: человек, который едва не разбил Кравцову лицо, теперь смотрит на слабую полоску на ее запястье с таким выражением, будто именно она доказывает его поражение.

— Это не ваша вина, — сказала Ася.

Он поднял взгляд.

Вот теперь она поняла, что сказала слишком точно.

— Я сам должен был остановиться, — произнес он.

— Вы остановились.

— После того как вы встали рядом.

— Но остановились.

— Не спорьте.

— Нет. Я буду спорить. Потому что вы опять делаете то же самое. Берете всю вину себе, даже когда кто-то пришел специально, чтобы ударить вас туда, где больнее всего. Вы думаете, если в вас есть ярость, значит, Кравцов прав. Но это не так. Он спровоцировал. Орлов смотрел. Гости ждали. Вы удержались. Да, с моей помощью. И что? Люди иногда удерживаются с чьей-то помощью. Это не преступление.

Дамир все еще держал ее запястье.

Очень осторожно.

— Вы говорите так, будто знаете, каково это — бояться собственной реакции, — сказал он.

Ася усмехнулась. Печально.

— Я знаю, каково это — бояться, что одна неправильная реакция даст другим право сказать: “Вот видите, она такая”. Неблагодарная. Истеричная. Нелояльная. Плохая дочь. У вас — отморозок. У меня — неблагодарная дрянь. Названия разные, механизм похож.

Он молчал.

И вот в этом молчании было больше близости, чем в любых утешениях. Они оба знали, как удобно людям иметь для тебя ярлык, чтобы больше не слушать смысл.

Его пальцы чуть ослабли, но он все еще не отпустил ее руку.

— Вы очень мешаете мне заниматься самоуничтожением, — сказал он наконец.

Ася почти улыбнулась.

— Это входит в обязанности временного союзника?

— Видимо, да.

— Тогда внесите в контракт.

— Грановский будет недоволен формулировкой.

— Пусть привыкает.

Дамир отпустил ее запястье, но не сразу отошел.

Между ними стало слишком тихо. Не так, как после ссоры. И не так, как перед угрозой. Это была другая тишина — живая, опасная, с вопросом внутри. Ася вдруг ощутила, насколько они близко стоят. Не вплотную. Достаточно далеко, чтобы все еще можно было сказать “спокойной ночи” и уйти. Достаточно близко, чтобы этот вариант потребовал усилия.

Она первой сделала шаг назад.

Не из страха. Или не только из него. Просто союз союзом, а ночной коридор, его пальцы на ее запястье и обещание найти папку — слишком много для одного вечера.

— Мне нужно переодеться, — сказала она.

— Да.

— И вам, наверное, нужно... не знаю. Не срывать повязку зубами.

Он посмотрел на нее.

— Тамара Петровна?

— Да.

— Предательница.

— Она совесть дома. Ей можно.

— Не говорите ей это. Начнет злоупотреблять.

— Она уже.

Дамир почти улыбнулся.

Почти — но теперь этого было достаточно.

— Спокойной ночи, Анастасия.

— Спокойной ночи, Дамир.

Она пошла к своей комнате, но у двери остановилась и обернулась.

Он все еще стоял у окна. Не у темного крыла. Не у закрытого коридора. У окна, где падал свет. Пальто осталось на кресле, снег на его волосах давно растаял, лицо было усталым, но уже не таким пустым, как в машине. Может быть, разговор не вылечил. Тамара Петровна права: такое не лечат словами. Но повязка, кажется, осталась на месте.

Ася вошла к себе и закрыла дверь.

Не заперла сразу.

Сначала прислонилась к дереву спиной и посмотрела на свое запястье. Синяк действительно был маленький. Завтра, возможно, станет темнее. След от того, как она удержала его. Или как держалась сама. Странный знак временного союза.

Она сняла платье, переоделась в домашнюю одежду, долго сидела перед зеркалом, вынимая шпильки из волос. Пряди падали на плечи, лицо без макияжа снова становилось ее, усталым, бледным, настоящим. Серебристая броня лежала на кресле, и теперь без нее Ася не