Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

произнес ее тогда — не яростно, не случайно, а спокойно, зная, что именно это слово сделает с дочерью. Как будто мама, которую Ася помнила с запахом жасмина, теплыми ладонями и усталой улыбкой, в один миг может быть испачкана не фактом даже, а интонацией. Гулящая. Одно слово, и ребенок внутри Аси снова оказался на коленях перед столом, где взрослые решают, какой будет память о мертвой.

Дамир стоял неподвижно.

И эта неподвижность уже не была льдом, направленным против нее. Это была сдержанная ярость. Совершенно другая. Тихая, черная, опасная. Если бы Виктор Сергеевич оказался сейчас в коридоре, Ася не уверена, что смогла бы удержать Дамира одной рукой.

— Он так сказал? — спросил он.

Голос был ровный. Слишком ровный.

— Да.

— Дословно?

— Да.

— При Ларисе?

— Да.

— При Милане?

— Да.

— И они?

Ася усмехнулась. Коротко. Пусто.

— Лариса была довольна, что способ сработал. Милана испугалась, что я все равно сорвусь и ей придется ехать к вам самой.

Дамир закрыл глаза на секунду.

Когда открыл, взгляд стал страшным.

— Анастасия.

Он редко произносил ее имя так. Без колкости, без официальности, без предупреждения. И от этого ей вдруг захотелось отвернуться. Слишком много внимания. Слишком близко к жалости. А жалость, даже честная, сейчас могла сломать.

— Не надо, — сказала она быстро.

— Что?

— Не смотрите так.

— Как?

— Будто я сейчас должна заплакать.

— Вы не должны.

— Но могу?

— Можете.

Вот это было почти невыносимо. Простое разрешение. Без требования держаться. Без “не устраивай сцену”. Без “соберись”. Без “ты сильная”. Она могла. И именно поэтому слезы не пошли. Возможно, потому что их не выжимали.

— Я не заплакала тогда, — сказала она. — И сейчас не буду. Тогда я просто... поняла, что он не шутит. Что у него есть что-то. Или он хочет, чтобы я думала, что есть. И если я скажу “нет”, он сделает с мамой то, что уже начал делать словом. Вывалит что-то, исказит, передаст вам, журналистам, кому угодно. Может быть, правду. Может быть, ложь. Но она не сможет защититься. А я не знала, как. До сих пор не знаю.

Дамир медленно сделал шаг к ней.

Она не отступила.

— Почему вы не сказали сразу? — спросил он.

— Кому? Вам?

— Да.

— В первый день? После регистрации? Когда вы сами сказали, что я сначала была пунктом в списке? Или в первую ночь, когда я держала нож у двери? Или вчера, когда вы поймали меня у портрета Рустама и смотрели так, будто я уже предала вас?

Он принял это молча.

— Я не доверяла вам, — сказала Ася. — И сейчас не доверяю полностью. Но уже понимаю, что отец не просто пугал меня вами. Он хотел, чтобы я боялась именно того, кто мог бы открыть правду. А если человек так старается направить страх, значит, правда не там, куда он показывает.

Дамир смотрел на нее долго. Потом произнес:

— Это очень хороший вывод.

— Пожалуйста, не говорите так, будто проверяете домашнее задание.

— Простите.

Она удивилась. Снова. Черт бы его побрал с этими простыми извинениями в самые неподходящие моменты.

— Принято.

Он опустил взгляд на ее руку. Не на кольцо. Ниже — на запястье, где из-под рукава серебристого платья выглядывала тонкая кожа. Там, где на вечере она сжимала его кулак. Ася заметила этот взгляд и вдруг почувствовала, как собственное запястье будто откликнулось памятью.

— Я найду папку, — сказал он.

Она подняла глаза.

— Что?

— Папку. Синюю. О смерти вашей матери. С тем, что Виктор Сергеевич использует как поводок. Я найду ее.

— Вы не знаете, где она.

— Узнаю.

— Он может держать ее где угодно.

— Значит, найдем где угодно.

— Это не так просто.

— Я не говорил, что будет просто.

— И вы не знаете, что там. Если там правда, которая...

— Анастасия.

Он произнес ее имя твердо, но не резко.

— Что бы там ни было, это не должно оставаться в руках человека, который использует мертвую жену, чтобы заставить дочь выйти замуж.

Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

Не доверие даже.

Облегчение.

Нет, не то сладкое облегчение, когда проблема решена. Проблема не решена. Папка где-то существовала или не существовала, отец что-то знал или блефовал, мать могла быть жертвой, информатором, участницей, кем угодно. Но впервые кто-то сказал: это оружие надо выбить из его рук. Не “терпи”. Не “веди себя разумно”. Не “не позорь семью”. Не “давай узнаем, как использовать это в моей войне”. А именно: это не должно быть у него.

— Почему? — спросила она. — Почему вы хотите мне помочь?

Дамир усмехнулся. Очень устало.

— После всего сказанного вы все еще думаете, что “хочу помочь” — лучший способ описать происходящее?

— Тогда какой?

— Мне нужно знать, что в этой папке. Вам нужно забрать у отца рычаг. Эти цели совпали. Не портите их красивыми словами.

— Вы невыносимы.

— Да.

— Но могли бы один раз сказать что-нибудь человеческое.

Он посмотрел на нее.

— Хорошо. Я не позволю ему бить вас именем матери, если смогу это остановить.

Ася замолчала.

Вот теперь, пожалуй, он сказал человеческое.

Слишком человеческое.

И стало так больно, что она почти пожалела, что попросила.

— Это звучит как обещание, — сказала она тихо.

— Это оно и есть.

— Вы не должны обещать то, что не можете гарантировать.

— Я обещал не результат. Я обещал действие.

Она отвернулась к окну. Ночной сад был почти черным, только снег давал ему слабый свет. Ей казалось, что если она сейчас будет смотреть на Дамира слишком долго, то сделает ошибку. Не ту, что открывает двери лучше ключа. Другую. Личную. Опасную. Начнет верить не только его словам, но и тому, что за ними есть не расчет.

Он не подошел ближе.

И именно в этом была его опасность. Он умел не подходить ближе тогда, когда другой уже почти готов сделать шаг сам.

— Временный союз, — сказала она, возвращая себе голос.

— Да.

— На каких условиях?

— Честность в вопросах, касающихся Лебедевых, Рустама, вашей матери и старого проекта. Никаких самостоятельных вылазок в закрытое крыло. Никаких сообщений отцу без понимания последствий. Никаких попыток защищать меня физически, если я снова окажусь близок к тому, чтобы кого-то ударить.

— Последний пункт спорный.

— Нет.

— Я не обещаю стоять и смотреть.

— А я не хочу однажды обнаружить, что вы оказались между мной и человеком, который не остановится.

— Кравцов остановился.

— Кравцова остановил не страх за вас. Его остановил Орлов, потому что сцена перестала идти по плану.

Она нехотя признала: верно.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда мой список. Никаких решений обо мне без меня. Если вы что-то