Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

На столе лежал телефон.

Она взяла его и открыла диалог с отцом. Последнее сообщение все еще было там: “...в папке есть не только документы о твоей матери, но и то, что Воронцову будет очень интересно узнать о тебе”.

Раньше эти слова вызывали панику. Теперь — страх, да. Но не одиночный. Между ней и этим страхом теперь стояло обещание: “Я найду папку”.

Не спасение.

Не гарантия.

Действие.

Ася открыла список и написала:

“Дамир знает, что отец шантажировал меня мамой. Я сказала. Он обещал найти папку. Мы договорились о временном союзе. Условия: не шпионить, не скрывать важное, не решать друг за друга, не лезть в закрытое крыло одной. Он боится своей ярости. Я боюсь папки. Оба боимся правды о мертвых”.

Она остановилась.

Потом добавила:

“Он не виноват в том, что его можно ранить. Я тоже”.

Последняя фраза оказалась самой трудной.

Ася долго смотрела на нее, потом положила ручку и только теперь повернула ключ в замке. Не потому, что боялась Дамира. Скорее потому, что дверь с ключом больше не была символом ужаса. Она стала границей, которую можно закрыть самой — и открыть самой, когда придет время.

Ночью ей снился не Кравцов и не Милана.

Ей снился темный коридор, портрет Рустама и синяя папка на столе, которую кто-то держит рукой. Она не видела лица этого человека, только запястье — тонкое, женское, с часами на кожаном ремешке. А потом поняла, что это не рука отца.

Это рука матери.

И мама во сне не плакала, не просила ее остановиться, не умоляла защитить память.

Она просто сказала:

— Найди не то, что он прячет. Найди то, что я не успела отдать.

Ася проснулась до рассвета, с бешено бьющимся сердцем.

За окном серел лес.

В доме было тихо.

Но где-то внизу, за закрытой дверью кабинета, уже горел свет.

Глава 14. Папка мертвой матери

Свет под дверью кабинета горел еще до рассвета.

Ася увидела его не сразу. Сначала проснулась от собственного сна — резкого, обрывочного, такого ясного, что несколько секунд не могла понять, где заканчивается ночная картинка и начинается комната. На столе, рядом с лампой, все еще стояла фотография матери. За окном серел лес, мокрый от предутреннего тумана. В доме было тихо, но не мертво: где-то в глубине стен вздыхали трубы, под полом едва слышно проходило тепло, за стеклом скользнул по ветке комок снега и упал вниз мягким, почти неслышным ударом. Ася лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок, пока слова из сна снова и снова проходили внутри, как строка, которую невозможно стереть.

“Найди не то, что он прячет. Найди то, что я не успела отдать”.

Сон. Просто сон. Мозг, измученный фотографиями, папками, Рустамом, отцом, угрозами, сложил из всего услышанного образ матери, чтобы дать ей то, чего не могла дать реальность: направление. Так сказала бы любая разумная часть ее самой. Но разумная часть уже несколько дней опаздывала за жизнью. Слишком многое, что казалось совпадением, оказывалось следом. Слишком многое, что казалось бредом, входило в старые документы, закрытые договоры и фотографии. Поэтому Ася не могла просто перевернуться на другой бок и уснуть. Сон был не доказательством, конечно. Но он был вопросом. А вопросов в ее жизни уже стало слишком много, чтобы игнорировать хотя бы один.

Она села на кровати. В комнате было прохладно, и сразу захотелось натянуть на плечи плед. На запястье темнел тонкий синяк — след вчерашней руки, вчерашнего удержания, вчерашнего момента, когда они с Дамиром перестали быть только людьми, которых связали чужие решения. Она провела по нему пальцем и поморщилась. Не от боли. От памяти. Его рука в ее ладони. Его голос в коридоре: “Я найду папку”. Ее собственный голос, наконец произнесший то, что отец сделал с маминым именем.

Ася встала, не включая верхний свет, подошла к двери и приоткрыла ее.

Коридор был пуст. Но снизу, через щель между балясинами лестницы, виднелся слабый желтоватый отсвет. Не из кухни, не из холла. Из той части первого этажа, где находился кабинет Дамира.

Значит, он тоже не спал.

Эта мысль почему-то не удивила. Скорее — подтвердила очевидное. После вчерашнего разговора в коридоре, после Кравцова, после папки, после ее признания о мамино имени, брошенном отцом как грязное слово, Дамир вряд ли мог лечь и уснуть спокойно. Не тот человек. Не та боль. Он пошел туда, где умеет дышать среди документов, угроз и чужой лжи: в кабинет, к папкам, к спискам, к старым следам, которые, возможно, медленно сжимались вокруг двух мертвых — Рустама и Елены Андреевны.

Ася уже взялась за ручку, чтобы выйти, но остановилась.

Нельзя.

Не потому, что он запретил ходить по дому ночью. Не потому, что она боялась увидеть его в уязвимости. Хотя и это тоже. Просто вчера они договорились: не лезть без предупреждения, не подменять доверие внезапными вторжениями, не превращать боль другого в собственный маршрут. Она могла спуститься, постучать, спросить, что происходит. Могла. Но сейчас, на рассвете, после сна о матери, она не была уверена, что идет к нему как союзник, а не как человек, ищущий немедленного ответа. А немедленные ответы в этом доме почти всегда вели к закрытым коридорам.

Она закрыла дверь и вернулась к столу.

Открыла список.

Новая строка легла сама:

“Сон: мама сказала искать не то, что он прячет, а то, что она не успела отдать”.

Она посмотрела на написанное и почувствовала себя глупо. Записывать сон рядом с фактами — странно. Но кто сказал, что все факты приходят сразу с печатями, датами и подписями? Иногда память тоже документ, просто порванный и спрятанный в голове ребенка, который тогда ничего не понял.

К восьми утра дом окончательно проснулся. Тамара Петровна постучала, принесла чай и завтрак, посмотрела на Асю, потом на незаправленную постель, потом на список на столе, который Ася успела закрыть ладонью.

— Не спали, — сказала она.

Это не было вопросом.

— Спала.

— Плохо.

— Вы тоже теперь будете вести учет моего сна?

— Кто-то должен. У вас с Дамиром Сергеевичем талант превращать ночь в рабочее время.

Ася взяла чашку.

— Он в кабинете?

— Уже нет. Уехал с Грановским.

— Куда?

— Сначала в город. Потом, насколько я поняла, в архив. Не спрашивайте, какой. Я спросила — мне ответили так, что стало скучно жить.

— Дамир?

— Павел Ильич. Этот человек способен