Ретрит - Елена Владимировна Добрынина

Девушка чувствовала себя в ловушке. Она была заперта дома, не ездила даже к мессе, не могла передать Арсеньеву никакой записки, чтобы вместе решить, как им быть. И Дуняшку у неё отобрали, определив в помощницу прачке, и Мари ещё и перед девчонкой чувствовала себя виноватой. Видимо, мать как-то прознала про то, что дворовая носила письма возлюбленным, тем самым помогая им. Теперь же эта тонкая связь прервалась окончательно. Мари не знала, как быть. В голове её попеременно рождались планы — то она планировала побег, то решала обратиться за помощью к самому императору, то думала повиниться перед матерью и упросить её сжалиться. Но все это были лишь идеи — эфемерные и пустые. Она была под строгим надзором, лишена возможности выходить из дома и даже передать весточку через слуг.

В тот день, когда их познакомили с Хрептовичем, Мари поняла, что петля затягивается. Мать что-то задумала и не требовалось особого ума, чтобы понять, что именно. Но неужели она решится на такое? Отказать жениху, принять предложение другого, более выгодного по положению и состоянию? Неужто долгие пересуды были не страшны Ханне Бориславовне? По всему выходило, что нет.

Однажды отправляясь к обеду, Мари проходила мимо кабинета, в котором говорили брат и матушка. Обрывок фразы, что услышала Мари, показал ей: мадам Ренне пойдёт на любую мерзость, только бы отменить помолвку.

— Неужто, не боитесь вы пересудов, маменька? — спросил тогда Лео.

— Ах, дорогой. Люди всегда будут судачить. Мне приятнее мысль, что их разговоры будут касаться того, сколько удалось получить в результате удачной свадьбы. В противном же случае они будут обсуждать бедность этого полковника и неспособность его пошить Мари новое платье к сезону.

Ни честь, ни совесть, ни обещания не имели для Ханны Бориславовны никакого значения. Только деньги. Ими она и аргументировала Мари свои решения.

После того, как мать порвала чётки, Мари объявила протест. Она решила не выходить из своей светелки и перестала даже спускаться к обеду. Еду в те дни ей носил старый лакей. Участливо глядел на девушку и, вздыхая, уходил прочь. Мари постоянно рыдала, отчего голова и вправду стала болеть беспрестанно, почти не ела и не спала. Её мозг судорожно выдумывал способы, как выбраться из ловушки, и ничего не мог придумать.

Единственное, к чему она пришла, это — отказ ехать на бал к Нарышкиным. Митя будет там, а она нет. И, может, тогда станет ясно ему и другим, что происходит что-то такое, что не должно происходить. Мать же пыталась настоять на поездке на бал вместе с Хрептовичем. Заставляла Мари выбирать платье и мелкие детали наряда — кружева и ленты, которые неожиданно принесли от модистки.

Денег на новые мелочи не было и по косвенным признакам Мари догадалась, что это — дело рук ухажёра. Он совершенно обосновался уже в их доме и мог приехать без приглашения, наверняка зная, что брат отсутствует. Мать же всегда радостно встречала графа и непременно звала Мари, чтобы та развлекала его, пела Иринею, играла на клавесине или вела с ним беседы.

Всё больше девушка склонялась к версии о том, что мать решила выдать её за Хрептовича, но пока не знала, как устроить это перед людьми и объявить Арсеньеву, а потому скрывала дочь дома, прикрываясь болезнью. Опасения Мари подтвердились, когда однажды, торопясь незаметно проскользнуть в библиотеку за книгой мимо кабинета, она снова наткнулась на не плотно закрытую дверь.

— Ничего не могу с ней сделать. Как я не пыталась — оставляла без ужина, запирала, страшила самыми ужасными карами — ничто не действует на эту упрямицу. — с отчаянием в голосе призналась Ханна Бориславовна своему собеседнику.

Ей неожиданно ответил не брат, а граф Хрептович. А Мари даже не знала, что и сегодня он опять у них гостит. Его ледяной голос прозвучал для юной Мари, замершей у двери, словно из склепа.

— Оставьте это дело мне, мадам Ренне. Думаю, я смогу найти аргументы, чтобы убедить вашу дочь поступить иначе.

Глава 72

Западня

Мари поспешила в свою комнату, забыв о том, что шла она за книгой. Что же такого Хрептович мог пообещать матери? Что у них вообще могло быть общего? Она знать не хотела этого человека. И разговаривать им было решительно не о чем — так считала девушка.

Однако Ириней считал иначе. Спустя полчаса, которые Мари провела в волнении расхаживая по комнате, ее позвали в гостиную. За то время, пока ожидала, девушка успела представить, как скажет графу все, что думает о нем — что не любит, что не знает его совсем. Наивная, она решила быть с ним откровенной и попросить не препятствовать ее счастью. Когда слуга передал пожелание матери видеть Мари в гостиной, она оправила платье, мельком взглянула в зеркало на свое бледное отражение, и, укутавшись в теплую шаль, отправилась на разговор с Иринеем.

— Здравствуйте, Мария Карловна, как чувствуете себя? — улыбался ей граф, а у девушки от волнения и страха подкосились ноги.

Он — будто истукан, которая не чувствует ничего, взгляд его холоден, сердце давно окаменело. Услышит ли он? Пойдет ли на встречу?

— Ириней Иоахимович, добрый день. — Мари подала вмиг ставшую ледяной руку для приветствия и торопливо заговорила, чтобы не успеть передумать. — Я хотела бы поговорить с вами.

— Погодите, Мари! Сейчас буду говорить я, хорошо? — мягко перебил ее граф. — Вы выслушаете, а после скажете свое слово.

Мари сбилась, мысли ее спутались, и вся решительность улетучилась мигом.

— Матушка озадачена вашим поведением. Говорит, будто вы упрямитесь и не желаете её слушать.

Ириней подавлял одним своим голосом, одним присутствием. Мари растерянно повела плечами. Она же только что была полна решимости высказать Хрептовичу все, но уже будто и слова забыла от страха. Хотелось только одного — спрятаться, скрыться подальше от этого человека.

— Маменька желает вам лучшего.

Мари наконец собралась с духом и выпалила, как можно скорее, чтобы не стушеваться снова:

— Маменька хочет идти против людей и правил, против самого Господа, против государя, хотя сама обещала при нем и людях выдать меня за Митю, за Дмитрия Васильевича.

Она нервно перебирала руками уголки шали, выдавая свое состояние. Ириней осторожно коснулся ее руки своей.

— Все несколько иначе, Мари, чем вы думаете. Все правила условны, коли не несут выгоды обеим сторонам. Их стоит соблюдать только в этом случае. Не