Ретрит - Елена Владимировна Добрынина

в дневник Мити, и судорожно пыталась понять, что же случилось тогда в прошлом, что история не завершилась? А теперь он хочет ответа, хочет, чтобы она вспомнила. Но она не помнила, вот, в чем заключалась проблема.

— Так что, девушка! — строго сказал водитель. — В салоне автобуса нельзя находиться, пока он в отстойнике. Выйдете, там остановка. Через пять минут заберу вас на новом круге.

Ждать начала маршрута и опять уехать к клинике? Нет, надо спешить домой. Митя писал ей что-то про тайник, вспомнила Мари.

— А метро здесь есть? Любое.

— Так вон оно, дочка, пройти метров сто от силы и будет вход. — указал водитель куда-то в сторону и Мари, подскочив, понеслась к выходу, на бегу благодаря мужичка.

Ей надо вспомнить. Но как? Первым делом Мари решила позвонить Арсеньеву. Но телефон, как и утром, молчал, а вместо любимого голоса девушка слышала монотонный ответ робота — «аппарат абонента выключен». Что ж, надо искать другой способ связаться с Митей. Так думала Мари, пока неслась к метро. Она поедет в центр, отдаст таблетки матери и потом направится к Наталье. Спектакль, должно быть, как раз закончится. Вместе они решат, как быть.

* * *

Всю дорогу, пока добиралась до своего дома в центре, Мари думала, и вопросы эти, все сплошь без ответа, сыпались на нее, словно из рога изобилия. Как случилось так, что она отказала Мите, став причиной дуэли и фактически гибели Арсеньева? «Неужели продалась за богатства Хрептовича?» — с отвращением подумала Мари и ей самой от себя стало противно. Нет, не могла, не должна была. По тем обрывкам, что помнила сама Мари, та тихая и зашуганная девочка не смогла бы променять любовь, которая поселилась в ее юном сердце, на блеск и роскошь состояния Иринея. Как же похож врач клиники на Иринея! Будто — одно лицо! И мать откуда-то знает его. И дневник Мити, предназначенный для нее, Маши, оказался в кабинете главного врача. Каким образом? Вопросы роились, множились, но ответов на них не было. Только голова разболелась и стала тяжелая. А потому Мари решила отдать матери таблетки и потом уже разбираться с остальным. Без помощи Натальи ей не справиться. Подруга не включена в историю эмоционально. А потому сможет взглянуть на всю ситуацию в целом и со стороны. И тогда выход обязательно найдется!

Добравшись до дома, Мари обнаружила, что Юлианны Борисовны нет дома. Квартира встретила ее тишиной и до боли родным запахом. Сердце девушки болезненно сжалось — все-таки по дому она сильно скучала. Но жить, как прежде, под одной крышей с матерью, было невозможно.

Мари разулась, сняла верхнюю одежду и кинула сумку на банкетку в прихожей.

— Мам, ты дома? — позвала она, но ответом было молчание.

Мари достала таблетки, выданные Хрептовичем и отнесла их в гостиную — положила коробочку на журнальный столик у антикварной кушетки.

Присела на диванчик, погладила ладонью тугую, побитую временем обивку. Этой кушеткой Юлианна Борисовна очень дорожила. Она всегда стояла в их доме. И кажется, в прошлом в их особняке тоже стояла подобная мебель. С точно такой же обивкой, только новой, яркой. Мысль яркой вспышкой озарила память Мари. Она вдруг припомнила, как Ханна Бориславовна бросает четки из лавы на пол в гостиной. Те рвутся, и черные бусины катятся по паркету в разные стороны. Тогда несчастная Мари спрятала крестик от четок в тайное место — щель между спинкой и сиденьем в кушетке.

А вдруг он до сих пор там? Это казалось невероятным, глупым даже. Не мог же крестик от тех самых четок все двести лет лежать в узкой щели между сиденьем и спинкой? Разум твердил, что это невозможно, но Мари все же решила проверить. Она сунула руку в щель, пошарила там и собиралась уже вынуть пальцы, когда вдруг нащупала что-то твердое и холодное. Не может быть! Неужели? Капелька усилия и в руках Мари оказался черный прямоугольный крестик — довольно грубо вырезанный из вулканита. По щекам сами собой потекли слезы. Это он — тот пазл, о котором говорил Митя. Тот, которого не доставало, чтобы вспомнить оставшееся, но самое важное.

Глава 71

В ловушке

— Ты должна ему отказать, — процедила Ханна Бориславовна сквозь зубы ледяным тоном, и по хрупким плечикам Мари побежали неприятные мурашки, будто она озябла.

— Этот невозможно, матушка. Нас обручили, вы же давали согласие. — взмолилась девушка. — Сам император был свидетелем.

— Мало ли, что я давала. Обстоятельства иногда вынуждают нас менять решения.

— Но я не хочу! Я не люблю никого, кроме Мити! Пожалуйста, я вас прошу! — умоляла Мари, но всё было тщетно.

При упоминании имени Арсеньева Ханна Бориславовна скривилась, будто увидела жабу.

— Я даже имени его не хочу слышать, ты поняла? Каждый день сюда таскается, будто мёдом намазано.

— Он — мой жених, он приходит по праву.

Мать была непреклонна:

— Как дала я такое право, так и отниму. Только мне решать, что для тебя лучше, глупая!

— Я вас прошу, побойтесь Бога!

Мадам Ренне сверкнула глазами и приказала:

— Пиши: вынуждена отменить визит, так как плохо себя чувствую. Прошу извинить меня.

— Но это же ложь! — Мари в отчаянии бросила перо на секретер.

— Кому сказала — пиши! — прошипела Ханна Бориславовна и ткнула дочь веером в плечо. — Как ты смеешь перечить родной матери?

Мари не смела.

— Не доводи до греха! — процедила мать зло и подвинула ближе бумагу. — Ты же знаешь, Мари, я могу быть жестокой.

Мари знала. Казалось, выхода не было. Что ж, на этот раз она солжет, будто приболела, сторговалась сама с собой девушка. Может, тогда мать перестанет мучить ее? А через несколько дней к родительнице вернётся доброе настроение, понадеялась Мари, и они снова увидятся с Митей, как в прежние дни. Он будет привозить ей корзины с цветами и фруктами, целовать пальчики и гладить её нежно-нежно, легко касаясь руки. От одного его взгляда ей становилось тепло и покойно. Так и быть, она напишет эту записку. Напишет ради будущих встреч с любимым.

Но надежды Мари не оправдались. За первой запиской последовала вторая и третья, правда, были они всё короче и скуднее, пока не прекратились вовсе. Зато всё чаще в их доме стал появляться Ириней Хрептович — новый приятель Лео. Был он сказочно богат и к тому же имел титул. Глаза у матери загорались опасным блеском, когда Леопольд сказывал о нём за завтраком. С тех пор в дом часто приглашали