Иномирная акушерка ее величества - Юлия Зимина

с помоста. Толпа расступилась перед стражами, но не молча — летели проклятия, плевки и даже камни. Стражи стоически вели ее к заранее подготовленной клетке на повозке. Самой обычной, в каких возят преступников.

Вдовствующая императрица попыталась упереться. Зацепилась ногами за край повозки. На мой взгляд, это было совершенно бесполезно — оба стража молча, без лишних движений впихнули ее внутрь и захлопнули кованую дверцу. Лязгнул тяжелый замок.

Возница щелкнул вожжами. Кони тронулись, и клетка, окруженная конным сопровождением, медленно покатила прочь с площади. На север. Туда, где холодные ветра. Туда, где она будет отбывать наказание до конца своих дней. Туда, откуда не возвращаются и где она, в чем я была абсолютно уверена, ни на секунду не раскается. Не в ее это характере.

— Теперь можно вздохнуть спокойно, — тихо произнес Ксандр, осторожно сжимая мою руку и переплетая наши пальцы.

Я подняла на него глаза, грустно покачала головой.

— Только не полной грудью, — тихо ответила, глядя на исчезающую в конце улицы клетку. — Не забывай, остались Реджина и ее отец. Гидра, конечно, лишилась главной головы. Но… всё еще жива. И всё еще опасна.

62. Последний козырь

Утренний свет, мягкий и щедрый, лился сквозь высокие окна покоев наложницы, но Реджина его не замечала. Она металась по комнате, словно загнанный в угол зверек. Подол шелкового платья шелестел при каждом резком повороте, прическа давно растрепалась — несколько прядей выбились из аккуратного узла и щекотали щеки. Тонкие, унизанные кольцами пальцы то комкали кружевной платок, то нервно теребили жемчужное ожерелье на шее. 

Этим утром она своими собственными глазами видела, как из дворцовых ворот в каком-то грубом сером тряпье вместо подобающего шелкового платья, выводили вдовствующую императрицу со связанными руками…

Реджина зажмурилась, прижимая ладонь ко рту, чтобы сдержать рвущийся всхлип. Эта картина стояла у нее перед глазами и исчезать не желала. Наложница не понимала ровным счетом ничего. Не понимала, что произошло. Не понимала, что теперь делать и кто следующий.

Может, она?

Тяжелые двери покоев распахнулись без стука. На пороге возник министр обороны — ее отец. Высокий, статный мужчина с тронутыми сединой висками и тяжелым, властным взглядом. Он коротко мотнул головой служанке, что стояла в углу, и та, бесшумно поклонившись, выскользнула в коридор.

— Отец! — вскрикнула Реджина и тут же сорвалась с места, кидаясь к нему. Она вцепилась в его руки, заглядывая снизу вверх в глаза с отчаянной надеждой. — Что происходит?! Вчера меня не пустили к вдовствующей императрице, а сегодня… сегодня я видела, как ее, связанную, в каком-то мешке вместо платья увозили из дворца?! Что произошло?! 

— Не будет с нами больше вдовствующей императрицы, — мотнул головой министр, сохраняя суровое, непроницаемое выражение лица.

— Ч-что? — с заиканием выдавила наложница, мгновенно бледнея. — Не будет? Но… как же это… — судорожно прошептала она. — Почему? А мы?! — тут же повысила  голос Реджина, снова хватаясь за отцовские руки. — Что значит — не будет?! Куда ее увезли?! Почему ты молчишь, отец?! Скажи мне…

— Тише! — приглушенно рыкнул министр, перебивая ее истерику. — Не кричи! — продолжил он жестким шепотом. — У тебя новые стражи и слуги! Забыла?! Все до единого! И тебе они точно не верны!

Реджина испуганно прижала ладонь ко рту, словно пытаясь затолкать обратно вырвавшиеся слова. Ее грудь часто, рвано вздымалась под шелком корсажа. По щекам катились слезы — крупные, безудержные.

Министр взял дочь под локоть и решительно потянул в глубь комнаты, подальше от дверей. Усадил на бархатную софу. Сел рядом.

— Отец… — прошептала Реджина, шмыгая носом, и еще одна горячая слеза скатилась по ее щеке. — Скажи мне, что произошло? За что матушку…

— Не матушка она тебе больше, — резко выставил ладонь министр, обрывая ее на полуслове. — И никому уже не матушка. Император только что разорвал с ней все родственные связи при помощи древнего ритуала — прилюдного лишения волос на центральной площади. Ее обрили на глазах у всего народа.

Реджина судорожно ахнула, ей перестало хватать воздуха. Перед глазами поплыли черные пятна. Она задышала часто, прерывисто. Платье вдруг показалось чудовищно тугим, корсаж сдавил ребра.

— Что… как же… — ее повело в сторону.

Министр быстро подхватил дочь под локоть, не позволяя сползти с софы.

— Не смей в обморок падать! — сквозь зубы прошипел он, встряхивая ее за плечи. — Соберись! Сейчас не время для этого!

Реджина судорожно закивала, пытаясь восстановить дыхание.

— За что?.. — наконец смогла она выдавить из себя. — За что император так с ней?..

— Главный лекарь рассказал ему о выкидышах Аэлины, — глухо ответил министр. — И рассказал он ему, насколько я успел узнать, не только о них. Все придворные лекари сейчас в подземельях. 

Шок на лице наложницы был неподдельным. Она округлила глаза, прижимая обе руки к груди.

— А еще… — ее отец отвел взгляд в сторону, и желваки на его скулах заходили ходуном. — Сегодня, на раннем совете, были взяты под стражу больше половины советников и министров. Все те, кто долгие годы служил вдовствующей императрице. Их семьи под домашним арестом. Имущество описано. Будет суд.

Реджина испуганно ахнула во второй раз. По ее телу пробежала такая сильная дрожь, что застучали зубы. 

— Отец, а ты… — прошептала она, глядя на него огромными глазами. — Ты же тоже… был с ней…

— Я так понимаю, — медленно произнес министр, не отводя взгляда от лица дочери, — что меня он пока не тронул только потому, что я твой отец. К тем смертям нерожденных я никакого отношения не имею. Знал — да. Но участия не принимал, — мужчина сжал губы в тонкую линию. — И всё же, — тяжко вздохнул он, — это временно. 

— Ты полагаешь… — Реджина всхлипнула, прижимая к губам платок.

— Уверен, — твердо кивнул министр. — Это вопрос нескольких дней. Может, недель. Но император придет за мной. Зачистит дворец до самого основания. А потом возьмется и за меня.

— А… я? — Реджина почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Что будет со мной? С… с девочками?!

Мужчина обнял дочь. Со стороны это выглядело как любящие объятия отца, но он наклонился совсем близко к ее уху и зашептал так, что губы почти не шевелились:

— Ни их,